Перейти к публикации
пикап.Форум

История изменений

Обратите внимание, что редакции старше 168 days удаляются и больше не будут отображаться здесь.
РИО

РИО

spacer.png

Чем дальше тем интереснее 🙂 

Цитата

Айда в ГТА

Глава 3. Питер 94

— Артём.

Я поднял глаза. Настя смотрела на меня так, как смотрят люди, которые уже знают, что ты сейчас скажешь что-то глупое, и заранее устали.

— У нас пара через двадцать минут.

Двадцать минут. Ровно столько, чтобы добежать, если бежать быстро. Я подскочил. Стул издал звук, который обычно издаёт умирающий кит. Кружка качнулась. Капля повисла на краю — я видел её, как в замедленной съёмке, — и упала на стол.

— Очки, — сказала Настя.

— Что?

— Очки. Ты говорил, что Сэнсей работает через очки.

Я схватил VR-шлем. Он был покрыт пылью, как всё, что я покупаю и потом забываю. Запихал в рюкзак. Настя уже обувалась в прихожей — кожаные ботинки на небольшом каблуке, тёмно-коричневые, с потёртостями, которые делали их не старыми, а живыми. Как будто они прошли с ней не одну сотню километров.

Мы вылетели из подъезда. Утро было серое, ноябрьское, с тем особым петербургским светом, который не столько освещает, сколько намекает. Ветер гнал по тротуару жёлтые листья, и они шуршали под ногами, как маленькие бумажные мыши.

В аудитории пахло кофе и нагретым пластиком. На кафедре стоял человек, которого я раньше не видел. Высокий, сутуловатый, в чёрной водолазке и пиджаке, который выглядел так, будто его хозяин спал в нём не меньше недели. На столе — VR-очки. Чёрные, sleek, с тонкой полоской светодиодов, которые мерцали, как глаза какого-то очень умного существа.

— Меня зовут Кирилл Андреевич, — сказал он. — Я работаю в студии, которая делает проект «Айда». Российский ответ GTA. С виртуальной реальностью. Действие — в Питере девяносто четвёртого. Не парадном. Том, где всё решалось во дворах.

Настя рядом со мной тихо выдохнула. Я посмотрел на неё. У неё горели глаза. Не так, как у людей, которые просто интересуются. А так, как у людей, которые уже решили, что будут это делать.

— Мы ищем студентов, — сказал Кирилл Андреевич. — Для исследования локаций. Ездить, смотреть, записывать. Нам нужны глаза и уши. И нам нужно, чтобы вы понимали, что такое этот город. Не как туристы. Как люди, которые здесь живут.

Настя посмотрела на меня. Я посмотрел на Настю.

— Мы согласны, — сказала она.

Я не успел даже рта открыть.

---

Очки надевались легко. Внутри было темно, а потом — вспышка. И я стоял на Невском. Но это был не тот Невский, по которому я ходил в универ. Это был Невский девяносто четвёртого. Трамваи, которые давно сняли с рельсов. Ларьки с жвачками. Люди в пальто, которые выглядели так, будто сошли с фотографий из маминого альбома.

А потом в ушах ожил Сэнсей.

— Добро пожаловать в Санкт-Петербург, — сказал он. — Девяносто четвёртый год. Я буду вашим гидом. Но не по центру. Центр вы и так знаете. Мы поедем туда, где живут настоящие люди. На Васильевский. В спальные районы. Туда, где вас никто не ждёт.

---

Поезд стучал колёсами. Настя сидела напротив, поджав ноги на сиденье, в вязаной шапке, из-под которой выбились пряди. Щёки раскраснелись от холода. Глаза блестели.

— Васильевский остров, — говорил Сэнсей. — Не тот, где Университетская набережная и туристы с селфи. А тот, где живут люди. Гавань. Дворы. Гаражные кооперативы. Здесь в девяностые было всё: рынки, где продавали что угодно, пацаны, которые «решали вопросы», и бабушки, которые всё видели и молчали.

— А мы туда поедем? — спросила Настя.

— Вы уже там, — сказал Сэнсей. — В игре. А в жизни — поедете. Завтра.

---

Васильевский остров встретил нас ветром с залива и запахом мокрого бетона. Мы вышли из метро на «Приморской» — и сразу попали в другой мир. Не тот, где Эрмитаж и разводные мосты. А тот, где панельные девятиэтажки, гаражные кооперативы, «Пятёрочка» в подвале и мужики в тренировочных штанах, которые курят у подъезда и смотрят на тебя так, будто ты им что-то должен.

— Сэнсей говорит, нам нужен двор на улице Кораблестроителей, — сказал я, глядя в телефон.

— А почему именно там?

— Потому что там, — я процитировал, — «сохранилась аутентичная среда».

— Аутентичная среда, — повторила Настя. — Это когда гопники на кортах?

— Это когда гопники на кортах, бабушки на лавочках и запах жареной картошки из ларька. Всё сразу. Аутентично.

Мы свернули во двор. Узкий, с гаражными боксами вдоль стены, с детской площадкой, где качели скрипели так, что казалось, они сейчас улетят. На лавочке сидели трое. Спортивные штаны. Куртки. Семечки. Один — в Adidas, но с надписью «Abibas», что я заметил сразу, но решил не комментировать. Второй — с барсеткой. Третий — просто большой.

— О, — сказал тот, что с семечками. — Смотрите. Туристы.

— Мы не туристы, — сказал я, и тут же понял, что это прозвучало ровно так, как звучит у туристов.

— А кто вы? — спросил тот, что с барсеткой.

— Мы... — я запнулся. — Мы изучаем город. Для проекта. Про Питер девяностых.

Пауза. Тот, что с семечками, сплюнул шелуху. Медленно. Демонстративно.

— Девяностых, говоришь, — он посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который только что сказал что-то очень смешное, но ты ещё не решил, бить его или нет. — А ты знаешь, что здесь в девяностых было?

— Ну... — я посмотрел на Настю. Она стояла рядом, и я видел, как она напряглась. — Рынки? Гаражи?

— Гаражи, — повторил он. — Гаражи. Слышал, Гена? Гаражи.

Гена с барсеткой хмыкнул. Третий, большой, просто смотрел.

— А ты знаешь, — продолжил тот, что с семечками, — что в этих гаражах люди жили? Не машины. Люди. Потому что квартиры были — не у всех. А гаражи — у всех. И здесь, — он обвёл рукой двор, — здесь пацаны решали, кому жить, а кому не очень. Ты понимаешь, о чём я?

Я кивнул. Настя рядом со мной молчала.

— А теперь, — он встал. Медленно. Так, чтобы все видели, как он встаёт. — Теперь здесь «Пятёрочка». И бабушки с семечками. И туристы. Которые приезжают и говорят: «О, аутентичная среда». — Он посмотрел на меня. — Ты понимаешь, что это обидно?

— Я не хотел обидеть, — сказал я. И это было правдой.

— Я знаю, что ты не хотел, — он вдруг улыбнулся. Не зло. Скорее устало. — Вы все не хотите. Вы приходите, смотрите, снимаете. А потом уезжаете. А мы здесь живём.

Он сел обратно. Взял семечку. Щёлкнул.

— Идите уже, — сказал он. — Вон там, — он махнул рукой в сторону гаражей, — там дверь. В подвал. Там раньше был клуб. «Романтик». В девяностых там дискотеки были. А теперь — склад. Но дверь осталась. Железная. С гравировкой. Сфоткайте. Может, в вашем проекте пригодится.

Мы пошли. Я чувствовал спиной их взгляды. Настя шла рядом и молчала. Только когда мы отошли достаточно далеко, она сказала:

— Он был не злой.

— Знаю.

— Он был... уставший.

— Знаю.

— Артём.

— Да?

— Мы правда выглядели как туристы?

Я посмотрел на неё. В вязаной шапке, с блокнотом, с телефоном, на котором открыта карта. И я подумал: да. Мы выглядели именно так. И это было смешно. И немного грустно.

— Мы выглядели как люди, которые ищут аутентичность, — сказал я. — А он — как человек, который в ней живёт.

Настя кивнула. И мы пошли дальше. К гаражам. К двери с гравировкой. К подвалу, где раньше был клуб «Романтик», а теперь склад, но дверь осталась. Железная. Тяжёлая. С надписью, которую кто-то сделал в девяносто четвёртом, и которая всё ещё была там.

---

Потом мы ели шаурму в ларьке на Среднем проспекте. Не потому что было вкусно — хотя было вкусно, — а потому что Сэнсей сказал: «В девяностых здесь был рынок. А теперь шаурма. И это тоже история».

Настя сидела на пластиковом стуле, держала шаурму двумя руками и смотрела на залив. Ветер трепал её волосы, выбившиеся из-под шапки. Она жевала и улыбалась.

— Что? — спросил я.

— Ничего, — сказала она. — Просто... это странно. Мы приехали изучать девяностые. А едим шаурму в двадцать шестом. И это тоже... аутентично.

Я засмеялся. И она засмеялась. И мы сидели на пластиковых стульях у ларька, ели шаурму, смотрели на залив, и я думал: «Может быть, это и есть самое важное. Не игра. Не проект. А вот это — шаурма. Ветер. Смех. Она рядом».

---

Потом был туалет.

Тот самый момент, когда понимаешь, что два чая были ошибкой. Мы были на улице, далеко от метро, и Сэнсей сказал: «Вон там, за гаражами, есть общественный. Но он... работает по настроению».

— Что значит «по настроению»? — спросила Настя.

— Это значит, — сказал я, — что его открывают, когда хотят. И закрывают, когда не хотят.

Мы подошли. Дверь была приоткрыта. Внутри сидела женщина в халате и смотрела телевизор. На экране шёл «Санта-Барбара» — или что-то очень похожее.

— Работаете? — спросил я.

Она посмотрела на меня. Потом на Настю. Потом снова на меня.

— А вам надо?

— Ну... да.

— Пятьдесят рублей.

Я заплатил. Настя зашла. Вышла через минуту с таким лицом, что я понял: там было что-то, что она запомнит надолго.

— Что? — спросил я.

— Там... — она помолчала. — Там на стене написано «Здесь был Вася, 94 год». И «Лена + Дима = любовь». И ещё что-то, что я не разобрала. Но это было... — она улыбнулась. — Это было аутентично.

Мы засмеялись. Оба. Стоя у общественного туалета на Васильевском острове. И это было, наверное, самое абсурдное и самое счастливое, что случилось со мной за весь день.

---

К вечеру мы вернулись на Невский. Усталые, с сотней фотографий, с блокнотом, исписанным её почерком. Город зажигал огни, и они отражались в мокром асфальте.

— Артём, — сказала Настя.

— Да?

— Спасибо, что позвал меня тогда. В гости.

— Это ты спасибо. Я бы сам никогда не решился.

— Решился бы, — сказала она. — Ты просто не знал, что можешь.

И улыбнулась. Не так, как в метро. А как будто знала что-то, чего я ещё не знал.

В наушниках тихо, очень тихо, Сэнсей сказал:

— Шаг выполнен. Вы не просто изучаете город. Вы его чувствуете. Продолжайте.

Я выключил наушники. Мне не нужен был гид. Не сейчас.

Мы пошли дальше по Невскому, и её плечо иногда касалось моего плеча. И я думал: «Может быть. Может быть, это и есть то самое. Не игра. Не проект. А вот это».

А Сэнсей — он всё-таки не выключился до конца — тихо сказал:

— Это не иллюзия, Артём. Это жизнь. И она только начинается.

 

РИО

РИО

Чем дальше тем интереснее 🙂 

Цитата

ДИССОНАНС

Глава 3. Айда

— Артём.

Я поднял глаза. Настя смотрела на меня так, как смотрят люди, которые уже знают, что ты сейчас скажешь что-то глупое, и заранее устали.

— У нас пара через двадцать минут.

Двадцать минут. Ровно столько, чтобы добежать, если бежать быстро. Я подскочил. Стул издал звук, который обычно издаёт умирающий кит. Кружка качнулась. Капля повисла на краю — я видел её, как в замедленной съёмке, — и упала на стол.

— Очки, — сказала Настя.

— Что?

— Очки. Ты говорил, что Сэнсей работает через очки.

Я схватил VR-шлем. Он был покрыт пылью, как всё, что я покупаю и потом забываю. Запихал в рюкзак. Настя уже обувалась в прихожей — кожаные ботинки на небольшом каблуке, тёмно-коричневые, с потёртостями, которые делали их не старыми, а живыми. Как будто они прошли с ней не одну сотню километров.

Мы вылетели из подъезда. Утро было серое, ноябрьское, с тем особым петербургским светом, который не столько освещает, сколько намекает. Ветер гнал по тротуару жёлтые листья, и они шуршали под ногами, как маленькие бумажные мыши.

В аудитории пахло кофе и нагретым пластиком. На кафедре стоял человек, которого я раньше не видел. Высокий, сутуловатый, в чёрной водолазке и пиджаке, который выглядел так, будто его хозяин спал в нём не меньше недели. На столе — VR-очки. Чёрные, sleek, с тонкой полоской светодиодов, которые мерцали, как глаза какого-то очень умного существа.

— Меня зовут Кирилл Андреевич, — сказал он. — Я работаю в студии, которая делает проект «Айда». Российский ответ GTA. С виртуальной реальностью. Действие — в Питере девяносто четвёртого. Не парадном. Том, где всё решалось во дворах.

Настя рядом со мной тихо выдохнула. Я посмотрел на неё. У неё горели глаза. Не так, как у людей, которые просто интересуются. А так, как у людей, которые уже решили, что будут это делать.

— Мы ищем студентов, — сказал Кирилл Андреевич. — Для исследования локаций. Ездить, смотреть, записывать. Нам нужны глаза и уши. И нам нужно, чтобы вы понимали, что такое этот город. Не как туристы. Как люди, которые здесь живут.

Настя посмотрела на меня. Я посмотрел на Настю.

— Мы согласны, — сказала она.

Я не успел даже рта открыть.

---

Очки надевались легко. Внутри было темно, а потом — вспышка. И я стоял на Невском. Но это был не тот Невский, по которому я ходил в универ. Это был Невский девяносто четвёртого. Трамваи, которые давно сняли с рельсов. Ларьки с жвачками. Люди в пальто, которые выглядели так, будто сошли с фотографий из маминого альбома.

А потом в ушах ожил Сэнсей.

— Добро пожаловать в Санкт-Петербург, — сказал он. — Девяносто четвёртый год. Я буду вашим гидом. Но не по центру. Центр вы и так знаете. Мы поедем туда, где живут настоящие люди. На Васильевский. В спальные районы. Туда, где вас никто не ждёт.

---

Поезд стучал колёсами. Настя сидела напротив, поджав ноги на сиденье, в вязаной шапке, из-под которой выбились пряди. Щёки раскраснелись от холода. Глаза блестели.

— Васильевский остров, — говорил Сэнсей. — Не тот, где Университетская набережная и туристы с селфи. А тот, где живут люди. Гавань. Дворы. Гаражные кооперативы. Здесь в девяностые было всё: рынки, где продавали что угодно, пацаны, которые «решали вопросы», и бабушки, которые всё видели и молчали.

— А мы туда поедем? — спросила Настя.

— Вы уже там, — сказал Сэнсей. — В игре. А в жизни — поедете. Завтра.

---

Васильевский остров встретил нас ветром с залива и запахом мокрого бетона. Мы вышли из метро на «Приморской» — и сразу попали в другой мир. Не тот, где Эрмитаж и разводные мосты. А тот, где панельные девятиэтажки, гаражные кооперативы, «Пятёрочка» в подвале и мужики в тренировочных штанах, которые курят у подъезда и смотрят на тебя так, будто ты им что-то должен.

— Сэнсей говорит, нам нужен двор на улице Кораблестроителей, — сказал я, глядя в телефон.

— А почему именно там?

— Потому что там, — я процитировал, — «сохранилась аутентичная среда».

— Аутентичная среда, — повторила Настя. — Это когда гопники на кортах?

— Это когда гопники на кортах, бабушки на лавочках и запах жареной картошки из ларька. Всё сразу. Аутентично.

Мы свернули во двор. Узкий, с гаражными боксами вдоль стены, с детской площадкой, где качели скрипели так, что казалось, они сейчас улетят. На лавочке сидели трое. Спортивные штаны. Куртки. Семечки. Один — в Adidas, но с надписью «Abibas», что я заметил сразу, но решил не комментировать. Второй — с барсеткой. Третий — просто большой.

— О, — сказал тот, что с семечками. — Смотрите. Туристы.

— Мы не туристы, — сказал я, и тут же понял, что это прозвучало ровно так, как звучит у туристов.

— А кто вы? — спросил тот, что с барсеткой.

— Мы... — я запнулся. — Мы изучаем город. Для проекта. Про Питер девяностых.

Пауза. Тот, что с семечками, сплюнул шелуху. Медленно. Демонстративно.

— Девяностых, говоришь, — он посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который только что сказал что-то очень смешное, но ты ещё не решил, бить его или нет. — А ты знаешь, что здесь в девяностых было?

— Ну... — я посмотрел на Настю. Она стояла рядом, и я видел, как она напряглась. — Рынки? Гаражи?

— Гаражи, — повторил он. — Гаражи. Слышал, Гена? Гаражи.

Гена с барсеткой хмыкнул. Третий, большой, просто смотрел.

— А ты знаешь, — продолжил тот, что с семечками, — что в этих гаражах люди жили? Не машины. Люди. Потому что квартиры были — не у всех. А гаражи — у всех. И здесь, — он обвёл рукой двор, — здесь пацаны решали, кому жить, а кому не очень. Ты понимаешь, о чём я?

Я кивнул. Настя рядом со мной молчала.

— А теперь, — он встал. Медленно. Так, чтобы все видели, как он встаёт. — Теперь здесь «Пятёрочка». И бабушки с семечками. И туристы. Которые приезжают и говорят: «О, аутентичная среда». — Он посмотрел на меня. — Ты понимаешь, что это обидно?

— Я не хотел обидеть, — сказал я. И это было правдой.

— Я знаю, что ты не хотел, — он вдруг улыбнулся. Не зло. Скорее устало. — Вы все не хотите. Вы приходите, смотрите, снимаете. А потом уезжаете. А мы здесь живём.

Он сел обратно. Взял семечку. Щёлкнул.

— Идите уже, — сказал он. — Вон там, — он махнул рукой в сторону гаражей, — там дверь. В подвал. Там раньше был клуб. «Романтик». В девяностых там дискотеки были. А теперь — склад. Но дверь осталась. Железная. С гравировкой. Сфоткайте. Может, в вашем проекте пригодится.

Мы пошли. Я чувствовал спиной их взгляды. Настя шла рядом и молчала. Только когда мы отошли достаточно далеко, она сказала:

— Он был не злой.

— Знаю.

— Он был... уставший.

— Знаю.

— Артём.

— Да?

— Мы правда выглядели как туристы?

Я посмотрел на неё. В вязаной шапке, с блокнотом, с телефоном, на котором открыта карта. И я подумал: да. Мы выглядели именно так. И это было смешно. И немного грустно.

— Мы выглядели как люди, которые ищут аутентичность, — сказал я. — А он — как человек, который в ней живёт.

Настя кивнула. И мы пошли дальше. К гаражам. К двери с гравировкой. К подвалу, где раньше был клуб «Романтик», а теперь склад, но дверь осталась. Железная. Тяжёлая. С надписью, которую кто-то сделал в девяносто четвёртом, и которая всё ещё была там.

---

Потом мы ели шаурму в ларьке на Среднем проспекте. Не потому что было вкусно — хотя было вкусно, — а потому что Сэнсей сказал: «В девяностых здесь был рынок. А теперь шаурма. И это тоже история».

Настя сидела на пластиковом стуле, держала шаурму двумя руками и смотрела на залив. Ветер трепал её волосы, выбившиеся из-под шапки. Она жевала и улыбалась.

— Что? — спросил я.

— Ничего, — сказала она. — Просто... это странно. Мы приехали изучать девяностые. А едим шаурму в двадцать шестом. И это тоже... аутентично.

Я засмеялся. И она засмеялась. И мы сидели на пластиковых стульях у ларька, ели шаурму, смотрели на залив, и я думал: «Может быть, это и есть самое важное. Не игра. Не проект. А вот это — шаурма. Ветер. Смех. Она рядом».

---

Потом был туалет.

Тот самый момент, когда понимаешь, что два чая были ошибкой. Мы были на улице, далеко от метро, и Сэнсей сказал: «Вон там, за гаражами, есть общественный. Но он... работает по настроению».

— Что значит «по настроению»? — спросила Настя.

— Это значит, — сказал я, — что его открывают, когда хотят. И закрывают, когда не хотят.

Мы подошли. Дверь была приоткрыта. Внутри сидела женщина в халате и смотрела телевизор. На экране шёл «Санта-Барбара» — или что-то очень похожее.

— Работаете? — спросил я.

Она посмотрела на меня. Потом на Настю. Потом снова на меня.

— А вам надо?

— Ну... да.

— Пятьдесят рублей.

Я заплатил. Настя зашла. Вышла через минуту с таким лицом, что я понял: там было что-то, что она запомнит надолго.

— Что? — спросил я.

— Там... — она помолчала. — Там на стене написано «Здесь был Вася, 94 год». И «Лена + Дима = любовь». И ещё что-то, что я не разобрала. Но это было... — она улыбнулась. — Это было аутентично.

Мы засмеялись. Оба. Стоя у общественного туалета на Васильевском острове. И это было, наверное, самое абсурдное и самое счастливое, что случилось со мной за весь день.

---

К вечеру мы вернулись на Невский. Усталые, с сотней фотографий, с блокнотом, исписанным её почерком. Город зажигал огни, и они отражались в мокром асфальте.

— Артём, — сказала Настя.

— Да?

— Спасибо, что позвал меня тогда. В гости.

— Это ты спасибо. Я бы сам никогда не решился.

— Решился бы, — сказала она. — Ты просто не знал, что можешь.

И улыбнулась. Не так, как в метро. А как будто знала что-то, чего я ещё не знал.

В наушниках тихо, очень тихо, Сэнсей сказал:

— Шаг выполнен. Вы не просто изучаете город. Вы его чувствуете. Продолжайте.

Я выключил наушники. Мне не нужен был гид. Не сейчас.

Мы пошли дальше по Невскому, и её плечо иногда касалось моего плеча. И я думал: «Может быть. Может быть, это и есть то самое. Не игра. Не проект. А вот это».

А Сэнсей — он всё-таки не выключился до конца — тихо сказал:

— Это не иллюзия, Артём. Это жизнь. И она только начинается.

 

×
×
  • Создать...