Первые шаги РИО в шоу-бизнесе

[РИО]

Начал участвовать в конкурсе писателей.

Главный приз 700 тыщ.

 

Первая глава готова 

 

"Ну, Новый Год, погоди!".

 

Глава 1. В котором Волк мёрзнет, а Заяц не может этого вынести

В маленьком домике у самой опушки леса пахло корицей, ёлкой и счастьем. Совсем по-настоящему. Заяц только что дописал на последней открытке «С Новым годом!» самыми красивыми, завитушчатыми буквами и теперь с наслаждением потягивался, глядя на свою работу. Открытки лежали на столе стопкой — целых двенадцать штук. Для мамы, для папы, для тётушки Оды, которая жила далеко-далеко, для друзей. На каждой был нарисован этот самый домик, дымок из трубы и весёлые снеговики. Заяц вздохнул от удовольствия и собирался поставить чайник, как вдруг услышал странный звук.

Это был не вой ветра. Ветер выл по-другому — злобно и размашисто. Этот звук был тише, короче и очень жалобным. Не то стон, не то всхлип: «Ууу-ух… бррр…».

Заяц насторожил уши. Звук повторился. Он подбежал к окну, отёр лапкой замёрзший узор на стекле и прильнул носом к холодному пятнышку.

Под большой пушистой елью, прямо напротив его окна, сидел Волк. Нет, не тот грозный, вечно догоняющий и рычащий Волк, от которого все разбегаются. Этот Волк был весь съёжившийся, мокрый, и сидел он на снегу, обхватив длинные колени руками, а его голова была безнадёжно опущена. Его полосатый шарф обвис, как мокрая тряпка, а с кончиков ушей свисали маленькие сосульки. И самое ужасное — по его длинному волчьему носу, который обычно так задорно вздёрнут, катились капли. То ли от растаявшего снега, то ли от чего-то ещё.

— Господи, — прошептал Заяц. — Да он же совсем замерзает!

Всё внутри Зайца сжалось. Он совершенно забыл, что это Волк, его извечный неприятель, который только и мечтает его поймать. Он увидел просто кого-то очень несчастного, одинокого и продрогшего до самых косточек. Такого нельзя оставлять на улице. Никого. И уж тем более в канун Нового года.

Не раздумывая ни секунды больше, Заяц резко дёрнул ручку форточки и высунулся в ледяную тьму.

— Эй, ты! — крикнул он так громко, как только мог, чтобы перекрыть вой метели.

Волк вздрогнул и медленно, будто с огромным трудом, поднял голову. Его глаза в свете из окна были большие, тусклые и испуганные.

— Иди сюда! — скомандовал Заяц, махая лапой. — Немедленно! Сейчас же заходи греться!

Волк уставился на него, не веря. Он даже покачал головой, словно отгоняя видение.

— Ты чего? — прохрипел он, и голос его был таким хриплым и слабым, что Заяцу стало ещё больше его жалко. — Это… ловушка?

— Какая ещё ловушка! — всплеснул лапами Заяц. Он уже совсем разозлился — но не на Волка, а на всю эту нелепую ситуацию. — Ты видишь, какая погода? Ты замёрзнешь тут, как… как ледяная глыба! Марш в дом, я сказал! Быстро!

И случилось невероятное. Волк, повинуясь этому твёрдому, заботливому тону — тому самому, каким разговаривает иногда добрая, но строгая няня, когда нужно спасти глупого ребёнка от его же проказ, — медленно и неловко поднялся. Он отряхнулся, пошаркал валенками, вмёрзшими в снег, и поплёлся к освещённому порогу, спотыкаясь и по-прежнему недоверчиво поглядывая на Зайца.

Заяц захлопнул форточку и засуетился. Он сгрёб в охапку с вешалки большое банное полотенце в синих полосках и бросил его на горячую батарею. Потом выдвинул из-под стола самое глубокое, «гостевое» кресло и потащил его прямо к камину. Из буфета с грохотом достал самую большую чашку — ту, с которой обычно пил чай Медведь, когда заходил в гости по делу. В эту чашку он насыпал заварки, положил ложку малинового варенья, две дольки лимона и уже услышал за спиной громкий стук в дверь.

Заяц глубоко вздохнул, поправил свою белую майку и открыл.

На пороге стояло нечто огромное, мокрое и абсолютно жалкое. С Волка буквально текло. Он пытался вытереть нос рукавом, но только размазал грязь по морде.

— Ну, заходи, заходи, — сказал Заяц уже мягче. — Стоять нечего. Снимай скорее эту мокрую одежду.

Волк нерешительно переступил порог, оставив на половике большую лужу. Он стал снимать свою знаменитую чёрную косуху, но пальцы у него так дрожали от холода, что он не мог справиться с молнией.

— Давай я, — вздохнул Заяц и ловко расстегнул куртку. Потом помог снять шарф и кепку, которая примёрзла к ушам. — Вот так. Садись в кресло. Ноги вытяни к огню. Держи.

Он накинул на плечи Волка тёплое полотенце с батареи. Волк взялся за его края и замер, словно боялся пошевелиться, чтобы это чудо не исчезло. Он уселся в кресло, и оно заскрипело под его тяжестью. Потом он протянул к камину озябшие, посиневшие лапы с длинными пальцами.

Заяц поставил перед ним на табуретку чашку. Пар от неё поднимался густой, ароматной струйкой.
—Пей. Медленно. Осторожно, горячо.

Волк взял чашку обеими руками, прижал её к груди, закрыл глаза и сделал первый, маленький глоток. Он вздрогнул всем телом, и выражение его морды изменилось. Суровые складки разгладились, а в глазах появилась та самая, детская, ничего не скрывающая благодарность. Он выглядел не опасным хищником, а большим, промокшим, несчастным псом, которого наконец-то впустили с холода.

— Спасибо, — прохрипел он так тихо, что Заяц едва расслышал.

— Ещё скажешь, — буркнул Заяц, но на душе у него стало светло и спокойно. Он поставил на табурет рядом с Волком тарелку с имбирными пряниками. — Ешь. Согреешься быстрее.

И пока Волк, осторожно, почти благоговейно, отламывал кусочки пряника и запивал их горячим чаем, Заяц сел в своё кресло напротив. Он смотрел, как огонь играет на влажной серой шерсти, как постепенно перестают дрожать широкие плечи, и думал о том, как странно устроен мир. Иногда тот, кого ты считал исключительно проблемой, оказывается всего лишь очень одиноким и очень замёрзшим. И нет на свете правила, которое запрещало бы подать такому чашку чая в новогоднюю ночь.

[Голлум]

Ого! А ты писатель?

[РИО]

4 часа назад, Голлум сказал:

Ого! А ты писатель?

Ну да )

Правда сейчас пишу с нейронками.

Раньше сам писал ))

[РИО]

Ну, Новый Год, погоди!

Глава вторая. В которой Яга влетает в дверь, Волк улетает в камин, а Заяц бежит на помощь

Волк проспал на заячьем диване, свернувшись в огромный серый клубок, до самого утра. Он даже присвистывал во сне — тонко, как чайник. Заяц, проснувшись первым, уже накрыл на стол: стоял горшок с мёдом, тарелка с хрустящими сушками в виде ёлочек и целая пирамида из блинов с малиновым вареньем.

Волк открыл один глаз, потом второй. Он уткнулся носом в блины и обалдело заморгал.
—Это… всё мне? — прохрипел он.
—Кому же ещё? — весело сказал Заяц. — Натощак бегать не будешь!

Они ели блины, и Волк рассказал, как нашёл в лесу возле избушки на курьих ножках «блестяшку» — красивую брошку, похожую на звёздочку изо льда. Она так здорово сверкала, что он не удержался. О том, что это «Лунная Запонка» — ключ от всех печек и каминов, что связывают их сказочный мир с другим, странным миром без волшебства, он, конечно, не знал.

— Подумаешь, запонка! — махнул он лапой, и на кончике его носа болталась капля варенья. — У Яги их, наверное, целый сундук!

В этот момент снаружи раздался звук, будто огромный ушастый слон упал на крышу. БА-БАХ!

Дверь с треском распахнулась, и в комнату, не заходя, а прямо влетев по воздуху, ворвалась БАБА ЯГА. Она была в своём вечном рваном салопе цвета болотной тины, с волосами, торчащими в разные стороны, как веник из крапивы. На ногах — стоптанные лапти, а в глазах горели зелёные огоньки такой ярости, что даже камин на миг притих.

— АГА! — проревела она хриплым голосом, ткнув в Волка костлявым пальцем с длинным, грязным ногтем. — Попался, пушистый разбойник! Где моя Запонка-прыгунья?! Без неё печка междумирная не работает! Я в гости к сестре в Кощейбург опоздаю!

Волк вскочил так резко, что опрокинул тарелку с блинами себе на голову. Прямо на его ухо сполз блин, с которого капало варенье, что делало его вид одновременно жалким и очень смешным.

— Яга, честное волчье! — завыл он, снимая с головы липкий блин. — Я её назад положил! Ну, почти! То есть, она где-то тут… — Его глаза дико забегали по комнате.

— ВРУН! — завизжала Яга и, сделав в воздухе сальто назад (от неожиданности Заяц ахнул), ринулась на Волка.

Волк, недолго думая, шмыгнул за кресло. Яга врезалась в него головой вперед и застряла, болтая ногами. Пользуясь моментом, Волк метнулся к камину. Он оглянулся на Зайца с такой виноватой и испуганной мордой, что тот, несмотря на весь ужас, чуть не рассмеялся.

— Прости, Заяц! — крикнул Волк и, не раздумывая, нырнул прямо в самые языки пламени.

Но вместо крика боли случилось чудо. Огонь вспыхнул ослепительно-синим светом, гудел, как реактивный двигатель, и… всосал Волка внутрь, будто гигантский пылесос. Раздался хлопок, и в камине остались лишь обычные огоньки.

— А-а-а, хитрюга пушистохвостый! — взревела Яга, выдернув голову из кресла. — В миры чужиные смотался! Не уйдёшь!

Она, не целясь, швырнула в камин свою старую лапоть, разбежалась и тоже прыгнула в огонь. ПШ-Ш-ШУХ! Её силуэт исчез в синей вспышке, а из камина выпало несколько искр и пахнуло озоном, как после грозы.

В комнате воцарилась мёртвая тишина. Заяц стоял, прижав уши, и смотрел на пустой диван, на блин на полу, на дверь, которая теперь болталась на одной петле. Потом его взгляд упал на сияющий предмет под столом. Он подполз и поднял его.

Это была Лунная Запонка. Она была похожа на снежинку, вырезанную из тёмно-синего льда, внутри которого пульсировал мягкий лунный свет. Как только Заяц коснулся её, в его голове прояснилось. Он вдруг понял. Любой огонь — теперь дверь. Волк в беде. В чужом, несказочном мире. А Яга… Яга там его точно превратит в коврик.

«Нет, — твёрдо сказал Заяц вслух. — Я его согрел. Я его накормил. И я за него в ответе. Даже если он вор и паникёр».

Он быстро нацепил свой самый тёплый клетчатый шарф, сунул в рюкзак термос с чаем, горсть орехов и, крепко сжимая Запонку в лапке, подошёл к камину. Огонь весело подмигнул ему синей искоркой.

— Лети ко мне, Запонка! — скомандовал Заяц (ему казалось, что нужно сказать что-то волшебное) и шагнул в пламя.

Мир перевернулся. Его закрутило в вихре из ледяных конфетти, засвистело в ушах, защекотало в носу. Потом — БАЦ! — он приземлился на что-то мягкое и упругое.

---

А в это время в нашем мире, в большом-пребольшом Торговом Центре «Мечта», началось самое весёлое и невообразимое приключение.

Волк вывалился не из камина, а из огромной декоративной пиццы на витрине фаст-фуда! Он был весь в салями и расплавленном сыре, с оливкой на одном ухе. Толпа детей, стоявших в очереди за «Киндер-сюрпризом», замерла, а потом разразилась смехом.

— Смотрите, маскот! — закричал мальчик в очках.
—Какой крутой костюм! — завизжала девочка в розовой куртке.

Волк, отряхиваясь от сыра, увидел в отражении витрины свою сырную «шапку» и тоже прыснул. Но его смех застрял в горле, когда из той же пиццы, разбрызгивая томатный соус во все стороны, как маленький вулкан, вынырнула Баба Яга.

— Стой, волчара-сырный дух! — прохрипела она, выковыривая из уха грибок.

Началась погоня века.

Волк,скользя в сырных лапах по плитке, прыгнул на движущуюся лестницу, едущую вверх. Яга, недолго думая, плюхнулась на поручень и поехала вниз, как на санках, расталкивая народ и крича: «Горыныч, брысь!» Люди с нижнего этаза смотрели вверх, открыв рты: по эскалатору мчался волк в сыре, а навстречу ему, визжа от восторга, катилась какая-то бабушка в лохмотьях.

Волк,пытаясь скрыться, влетел в отдел с пуховиками. Яга, не отставая, метнула в него заклинание. Не огненный шар, а клубок липкой, похожей на паутину, жвачки! Он прилип к пуховику ярко-розового цвета, который тут же надулся и понёс Волка, как воздушный шар, под самый потолок! Покупатели, вместо того чтобы пугаться, достали телефоны и начали снимать: «Вау! Новый аттракцион!» Волк, отчаянно дрыгая лапами, летел под потолком, а Яга внизу бежала за ним, на ходу цепляя с вешалок шарфы и наматывая их на себя, как кокон.

Волк,наконец, сорвав с себя розовый пуховик, выскочил на улицу и прямо на лёд. Он никогда не катался! Его лапы разъезжались в разные стороны, он крутился, как юла, падал, подскакивал и мчался дальше, вызывая хохот у конькобежцев. Яга, выбежав за ним, тоже ступила на лёд. Но она-то была ведьмой! Она не поехала, а… поплыла по льду на своём помеле, как на серфе, лихо обходя фигуристов и оставляя за собой ледяную стружку! Дедушка с внучкой, катавшиеся за ручки, остановились и аплодировали: «Браво! Цирк приехал!»

А где же Заяц?
Заяц приземлился прямиком вкомнату для отдыха персонала того же торгового центра. Он мягко шлёпнулся на огромный диван-мешок, похожий на боб. Перед ним на столе стоял недопитый кофе и лежал журнал «Горизонты retail». Он выглянул в коридор и увидел через стеклянные стены атриума ту самую безумную погоню на катке.

«Ох, — вздохнул Заяц. — Ну, Волк, ну, задал ты задачку…»

Он видел, как Волк, отчаянно скользя, нырнул в чёрный служебный вход. Яга на помеле, описав дугу, рванула за ним.

Заяц побежал. Он миновал склады с коробками, мчался мимо удивлённых грузчиков в оранжевых жилетах (один даже протёр глаза), и наконец выскочил на тихую улочку, где стояли маленькие старинные домики. И тут он его увидел. Волк, запыхавшийся, с торчащей во все стороны шерстью, тыкался носом в витрину небольшого магазинчика под вывеской «Антиквариат и К». Он искал камин! Любой камин!

Заяц хотел крикнуть, но вдруг увидел, как с неба, с оглушительным «Улюлюлю!», пикирует Баба Яга. Она целилась в Волка прямым тараном!

И тогда Заяц, не помня себя, выбежал на середину улицы, размахивая своими длинными ушами, как флажками.
—Эй! Яга! — закричал он тоненьким, но отчаянно смелым голосом. — Смотри, что у меня есть!

Он высоко поднял над головой Лунную Запонку. Она вспыхнула в сером дневном свете таким ярким, чистым, лунным сиянием, что Баба Яга на лету затормозила, а Волк замер, уткнувшись носом в стекло.

Яга плавно приземлилась перед Зайцем, хлопая глазами.
—О-о-о… — прошептала она с жадностью. — Родненькая… Отдай, заинька, а я тебе конфетку…

— Она не твоя и не моя, — твёрдо сказал Заяц, хотя лапки у него дрожали. — Она волшебная и общая. И ты не будешь больше гоняться за Волком, а то… а то я её спрячу туда, где никто не найдёт!

Волк, осторожно подкравшись, встал позади Зайца, как за каменной стеной.

Яга надула щёки, её глаза снова сверкнули зелёным. Но потом она посмотрела на Запонку, на решительного Зайца и на перемазанного сыром и страхом Волка… и неожиданно РАССМЕЯЛАСЬ. Её смех был скрипучим, как несмазанная дверь, но весёлым.

— Ха-ха-ха! Да я ж его не съем, дурачка! Мне Запонку вернуть надо! Без неё скучно — мир не посмотреть! Ладно уж, — она махнула рукой. — Прощается. Запонку — на место. А с вас, гонщики, — чай с сушками! И рассказ, как вы по этому миру… на пуховике летали!

Волк облегчённо рухнул на тротуар. Заяц улыбнулся. А прохожие на другой стороне улицы, наблюдавшие за всей сценой (они решили, что это очень талантливые и смешные уличные артисты), дружно захлопали. Особенно громко хлопала девочка в розовой куртке. Она-то точно знала, что это было самое настоящее чудо.

[Sammy_Davis]

Вот небольшая оригинальная история-кроссовер, где комиссар Джим Гордон из Готэма встречается с Джимом Бравурой из Max Payne — оба суровые полицейские, но из очень разных миров.

---

«Город без иллюзий» – короткий кроссовер Гордона и Бравуры

Готэм всегда жил ночью. В тот вечер туман стелился так низко, что казалось — он подслушивает разговоры людей. Комиссар Джим Гордон стоял у разбитого фонаря на пересечении Четвёртой и Бейкер. На руках у него было дело о новых поставках синтетического наркотика, появившегося пару недель назад. Наркотик распространялся стремительно — слишком чистый, слишком опасный. Но самое странное: в деле всплывали связи не только мафии Готэма, но и неизвестной группы, работающей по методам, больше похожим на операции федеральных структур.

Гордон закурил.
— Опять кто-то решил поиграть в богов в моём городе…

Его мысли прервал шум мотора и сирена без маяков — просто короткий знак. Подъехал чёрный седан без номеров. Из машины вышел высокий мужчина с уверенной военной выправкой и холодным взглядом. Его плащ был аккуратно застёгнут, движения резкие, чёткие.

— Комиссар Джеймс Гордон? — спросил он.
— А вы?
— Джим Бравура. Нью-Йоркское управление DEA. Временно передан в федеральную рабочую группу. У нас пересечение дел.

Гордон нахмурился:
— DEA? В Готэме? Обычно федералы избегают нашего города как огня. Боятся, что их чистые ботинки испачкаются.

Бравура едва заметно усмехнулся.
— Мои ботинки редко остаются чистыми. У нас в Нью-Йорке появилась партия препарата, аналогичного тому, что вы ищете. Судя по анализу, это ранний прототип того, что когда-то называли «Валкирия». Кто-то возродил проект.

Гордон снял очки, протёр.
— Не знаю, что вы там привыкли у себя расследовать, но в Готэме такие вещи никогда не бывают просто делом о наркотиках. За этим всегда кто-то стоит.
— За этим всегда кто-то стоит, — спокойно ответил Бравура. — Иногда это учёные, иногда — военные, иногда — люди в дорогих костюмах. В Нью-Йорке мы потеряли слишком много людей на таких проектах. Я не собираюсь повторять ошибки.

Они обменялись папками.
Гордон увидел имена, которые уже встречал в деле: учёные, пропавшие солдаты, неизвестные инвесторы. И среди них одна фамилия, которую он ненавидел.

— Фальконе.
— Знал, что это имя кое-что вам скажет, — ответил Бравура.

В этот момент сверху раздался хлопок — снайпер! Пуля пробила асфальт у ног Бравуры. Они оба мгновенно укрылись за полицейской машиной.

— У вас тут не скучно, — бросил Бравура и вытащил свой пистолет.
— Это Готэм, — сказал Гордон, доставая рацию. — Тут даже с федералами здороваются выстрелами.

На крыше мелькнула тень.
— Наёмники. Профессионалы, — отметил Бравура. — Работают чисто.
— Добро пожаловать в мой город, — ответил Гордон.

Они обменялись взглядом — взглядом двух опытных копов, которые мгновенно понимают друг друга. Без дальнейших слов они ворвались в переулок, поднялись на пожарную лестницу, обошли позицию стрелка. Несколько секунд — и снайпер был обезврежен. У него нашли военный коммуникатор с сообщением:

«Цель: оба комиссара. Не дать им объединить дела».

Гордон выдохнул.
— Значит, мы действительно напали на чью-то больную мозоль.
— Значит, теперь мы работаем вместе, — сказал Бравура.

Гордон посмотрел в сторону ночного города.
— Готэму иногда нужен Бэтмен… но сегодня ему нужны просто два старых копа, которые знают, как работать против системы.

Бравура кивнул.
— Тогда давайте сделаем то, что мы оба умеем лучше всего. Начнём с улиц. Потом дойдём до тех, кто тянет за ниточки.

Два комиссара, каждый из своего мрачного города, вышли на ночную улицу Готэма — в город, который ненавидит слабость, но уважает тех, кто не сдаётся.

И с того вечера об их сотрудничестве ходили легенды:
в тот раз Готэм впервые увидел, как два Джима — Гордон и Бравура — очистили кварталы от того, что было страшнее любой мафии.

---

Хочешь продолжение? Могу сделать полноценный кроссовер на несколько глав: с участием Бэтмена, Макса Пейна, мафии Готэма и проектом «Валкирия 2.0».

[РИО]

@Sammy_Davis

Мне спасибо не надо ваших историй в моей теме )

[РИО]

 

Эта глава получилась очень крутой 😎

Глава пятая. В которой Шип показывает Зиму, а Дружба побеждает Время

Зловещий звук — ДЗ-З-З-ИНЬ! — замер в воздухе «Грибара», звеня в самых его деревянных прожилках. Ягурка выпрямилась, держа в костлявых пальцах свой артефакт.

Снежный Шип был прекрасен и страшен. Это была не простая сосулька, а будто выточенная из самого сердца полярной ночи. Длинная, идеально ровная, она была абсолютно прозрачна, и лишь в самой её глубине, вдоль острия, пульсировали и переливались злые, холодные огоньки — крошечные северные сияния, пойманные и замороженные. От неё веяло не просто холодом, а тишиной. Тишиной такой всепоглощающей, в которой замирает даже эхо.

— Довольно болтать! — прошипела Ягурка. Её глаза, узкие, как щелочки во льду, сверкнули торжеством. — Вы хотели увидеть моё королевство? Увидите!

Она не стала целиться ни в кого из гостей. Вместо этого с коротким, леденящим криком она изо всех сил вонзила Снежный Шип в самый центр пола «Грибара», туда, где под мостиком тихо журчал ручеёк.

Раздался звук, будто треснуло огромное зеркало. КР-Р-РАК!

Но пол не раскололся. От острия Шипа во все стороны мгновенно побежали не трещины, а причудливые, сверкающие ледяные узоры. Они стремительно расползались по дереву, по стенам, по потолку, смыкаясь в единую, гигантскую, прозрачную ледяную сферу прямо в центре зала. Это был не портал в привычном смысле. Это был проектор вечной стужи.

Внутри этой ледяной сферы, как на гигантском экране, замерцало и проявилось изображение.

Великая Зима.

Они узнавали свой мир. Тот же лес, те же холмы. Но всё было сковано толстым, синеватым, непрозрачным льдом. Деревья стояли как стеклянные скульптуры. Небо было затянуто матово-белой пеленой, сквозь которую тускло светило бледное, лишённое тепла солнце-призрак. А там, где на карте Запонки светились золотые нити порталов, здесь торчали чёрные, угрюмые ледяные глыбы, похожие на надгробия. Всё было неподвижно. Безмолвно. Безжизненно.

— Моя мечта, — с болезненным восторгом прошептала Ягурка. — Порядок. Тишина. Никакой суеты, никаких глупых путешествий, никаких… чаепитий.

Волк, Заяц и все остальные невольно подошли ближе, заворожённые ужасной картиной.

— Смотрите, — тихо сказала Баба Яга, тыча пальцем в ледяной экран. — Вон избушка моя… И курьи ножки вмёрзли в лёд.

— И «Грибар», — сдавленно протрубил Жираф Йося, пытаясь разглядеть в ледяной массе очертания родного гриба. Его длинная шея бессильно опустилась. — Погасли все фонарики…

Но самое страшное ждало впереди. Взгляд Волка выхватил вдалеке, среди ледяных сугробов, знакомую одинокую фигуру в чёрной косухе и полосатом шарфе. Это был он сам. Тот Волк, каким он был вчера вечером: сгорбленный, продрогший, с носом, красным от холода. Он брел по метели, спотыкался, отчаянно потирал уши. Картина была до боли знакома.

Волк замер, чувствуя, как по спине пробегает холодок, пострашнее любого мороза.

Его ледяной двойник дошёл до знакомой двери с освещённым окошком — двери заячьего дома. Он поднял лапу, чтобы постучать. Сердце настоящего Волка ёкнуло от надежды. Но в тот миг, когда костяшки пальцев должны были коснуться дерева, всё изображение дрогнуло и отмоталось назад. Снежная буря налетела снова, следы на снегу исчезли, и замёрзший Волк снова оказался вдалеке, чтобы снова начать свой безнадёжный путь к двери, которая никогда не откроется по-настоящему.

— Нет… — вырвалось у настоящего Волка. Он понял. Это была не просто картина. Это была ловушка для души. Вечное возвращение к моменту самого глубокого одиночества и отчаяния, без надежды на спасение. Бесконечный, беспросветный круг.

— Ой, беда-беда, — простонала их Баба Яга, закрывая лицо руками.

Тихий, бархатистый голос Ламантина прозвучал в наступившей тишине, как удар колокола:

—Худший холод, друзья мои, — не тот, что сковывает реки, а тот, что замораживает само время. Он крадёт не тепло тела, а тепло надежды. Он заставляет сердце биться вхолостую, проживая один и тот же печальный миг снова, и снова, и снова…

Маша, которая до этого с интересом разглядывала ледяные узоры, теперь притихла и крепко ухватилась за шарф Волка на своей шее. Она смотрела на ледяного Волка, и её глазёнки стали большими и серьёзными.

Ягурка торжествующе засмеялась, её скрипучий смех раскалывал тишину:

—Вот он, идеальный порядок! Никаких перемен! Ваши «искры», ваша «дружба» — всё это растает, как прошлогодний снег! Вы все станете частью этой картины! Навеки!

И тогда Волк зарычал. Но это был не рык злости или охотничьего азарта. Это был рык боли, отчаяния и яростного, непокорного неприятия этой судьбы. Он видел не просто картинку. Он видел самую страшную версию себя — одинокого, отвергнутого, обречённого.

— НЕТ! — заревел он так, что с потолка «Грибара» посыпалась искрящаяся пыльца волшебных грибов. — ЭТОГО НЕ БУДЕТ!

Он бросился вперёд. Но не на Ягурку. Он бросился к ледяной сфере, к своему собственному застывшему отражению.

— Волк, нет! — крикнул Заяц, но было поздно.

Волк изо всей силы ударил лапой по гладкой, холодной поверхности. Удар отдался болью в кости, но лёд лишь чуть дрогнул. На экране его ледяной двойник, будто почувствовав удар, на миг остановился и поднял голову. Их взгляды встретились — взгляд живого, полного ярости и боли, и взгляд застывшего в вечном ожидании.

— Я НЕ ТЫ! — крикнул Волк своему отражению и снова ударил. — Я НЕ ОСТАНУСЬ ТАМ!

Ягурка хохотала, видя его тщетные попытки. Она уже праздновала победу. Но она не учла одного.

Заяц сжал в кармане тёплую искру Дружбы. Он видел не просто Волка, ломающего лёд. Он видел друга, который борется с самым страшным своим кошмаром. И он не мог остаться в стороне.

— Волк! Я с тобой! — крикнул Заяц и бросился к нему.

Он не стал бить по льду. Он встал рядом с Волком, положил свою маленькую лапку на его дрожащую от напряжения спину и прижал к ледяной стене Лунную Запонку. Три искры — Смелости, Доброты и Дружбы — вспыхнули в них одновременно ярче, чем когда-либо.

В тот же миг в ледяной сфере, прямо в груди у застывшего Волка-двойника, вспыхнула крошечная, но яростная золотая точка. Он словно вздрогнул. А в его ледяной руке, которую он поднимал, чтобы снова постучать, вдруг проступил контур… Снежного Шипа. Того самого, что держала настоящая Ягурка. В зеркальном мире он был у неё.

Настоящий Волк это увидел. Инстинкт, смешанный с отчаянием и внезапной догадкой, сработал молниеносно. Он не думал. Он протянул лапу к ледяной поверхности — не чтобы ударить, а чтобы схватить. И острая, холодная грань мира «Великой Зимы»… подалась. Его лапа прошла сквозь неё, как сквозь густой, ледяной туман.

— Что ты делаешь?! — завизжала Ягурка, но было поздно.

Лапа Волка сомкнулась внутри ледяного экрана вокруг призрачного контура Шипа в руке у ледяной Ягурки-двойника. И с мощным рывком он вырвал его на себя.

Раздался звук, похожий на звон миллиона бьющихся хрустальных бокалов. ТРР-Р-Р-РЫНЬ!

Ледяная сфера затрещала и начала рассыпаться. Но она рассыпалась не просто так. Мир внутри неё стал стремительно меняться, но в обратную сторону. Было ощущение, что кто-то нажал кнопку перемотки киноплёнки назад.

Они увидели, как: Ледяной Волк у двери отшатнулся, дверь закрылась, и он пошёл задом наперёд по своим следам в метель.

Чёрные ледяные глыбы-порталы оттаивали, превращаясь снова в золотые нити.

Солнце-призрак набрало цвет и тепло.

Сама «Великая Зима» сжалась, превратилась в синюю точку и…

ПШ-Ш-ШУХ!

…исчезла вместе с треснувшим Снежным Шипом, который теперь лежал у ног Волка, стремительно тая и превращаясь в лужу холодной, чистой воды. От него осталась лишь маленькая, красивая льдинка в форме звёздочки.

Обратная перемотка не остановилась. Она подхватила и их самих. Мир вокруг завертелся.

Их выдернуло из «Грибара» сквозь золотистый вихрь портала. Они промчались, как по туннелю из света:

Вернулись в котельную. Печь мирно потрескивала, иней на ней растаял, а девочки в розовом там и не было — она уже благополучно убежала домой.

Промелькнули над катком. Лёд блестел под солнцем, катались обычные люди. Никакой Яги на помеле.

И наконец, с мягким тук они оказались снова в торговом центре «Мечта», а затем, через последнюю вспышку в декоративном камине фаст-фуда, — в уютной, тёплой, целой и невредимой заячьей норке.

Тишина. Только часы тикали. В камине потрескивали дрова. На столе стоял недопитый чай и лежали их рисунки. Всё было точно так, как они оставили. Только на полу около камина лежала маленькая звёздочка-льдинка от Снежного Шипа и светилась, уже не зловеще, а просто красиво, рядом с Лунной Запонкой.

Ягурка, очутившись здесь, съёжилась и смотрела по сторонам испуганно. Её спесь и злоба, казалось, вымерзли в том ледяном зеркале. Их Баба Яга тут же схватила её за рукав.

— Всё, сестрица, — строго сказала она, но в голосе слышалась усталость, а не злость. — Хватит хулиганить. Пойдём-ка ты со мной. Будешь до Нового года целебные чаи для всех варить, грехи замаливать.

И, кивнув на прощание Волку и Зайцу, она вывела притихшую Ягурку в дверь, которая на этот раз открылась и закрылась самым обычным образом.

Волк и Заяц остались вдвоём. Они молча сели у камина. Волк осторожно потрогал свою лапу — ту самую, что прошла сквозь ледяное зеркало. Она была цела.

— Ты… ты видел это? — тихо спросил он Зайца.

—Видел, — кивнул Заяц. — Но это не про нас. Это про того, кем ты мог бы стать, если бы… если бы я тогда не открыл дверь.

Волк сгрёб в охапку весь чайник и две кружки и понёс к камину.

—Давай ещё чаю, — буркнул он. — А то что-то… продрог.

Они сидели, пили чай и смотрели, как за окном окончательно стемнело и в окнах соседних домов одна за другой стали зажигаться гирлянды — жёлтые, зелёные, красные. На столе лежала открытка, которую Маша успела нарисовать в «Грибаре» на обороте меню. Там были кривоватые, но узнаваемые фигурки: высокий жираф, улыбающийся ламантин, заяц, волк и девочка в розовом. И подпись: «Спасибо! Вы самые лучшие! Маша».

Волк посмотрел на открытку, потом на Зайца, и на его длинной волчьей морде расплылась медленная, немного смущённая, но самая настоящая улыбка.

—Ну что, партнёр, — сказал он. — Новый год, кажись, мы с тобой уже встретили. И даже ёлку нарядили — ледяную такую.

Заяц рассмеялся. Им было тепло, спокойно и очень хорошо вместе. Они отстояли не просто порталы. Они отстояли право на перемены, на встречи, на чай у камина и на то, чтобы каждый новый день был не похож на предыдущий.

А где-то далеко, в тёплых водах волшебного измерения, мудрый Ламантин, попивая свой грибной эль, улыбнулся. Ему почудился знакомый голос камина, доносившийся сквозь миры, или просто родилась новая мысль. Он прошептал её в пузырьки, уплывающие к поверхности:

—А ведь и правда… Самый прочный портал во всей вселенной — это дверь, которую открывают друг для друга два сердца. И его не заморозить уже ни одной зиме на свете.

Снаружи пошёл снег. Крупный, пушистый, новогодний. И в каждом его кристаллике, казалось, отражался свет Лунной Запонки — тёплый, живой и полный надежды на новые, совсем не страшные, а самые что ни на есть добрые приключения.

[РИО]

У меня все помаленьку.

Вроде норм.

Занимаюсь спортом, пишу книги, к новому году уже готов.

Есть одно издательство в Питере (Пульсарт вроде) они со Штормрм работают (я в Шторме проходил конкурс писателей).

Также у них этаж книг в Питере и заказы от продюсеров на сериалы.

Мне очень нравится придумывать миры.

Ты как бы живёшь внутри своих книг. Это как виртуальная реальность или игра и тебе ниче не надо. Только фантазия.

В последнем конкурсе девушкам многим очень понравились мои тексты 

Среди нескольких тысяч писателей я был в топ-10 по нескольким главам 

Детская сказка понравилась 

В продолжении у меня история девочки Маши,ее отца Артема,пареяв костюме Кощея 

Это наверно самый интересный персонаж.

Захотите почитайте вот тут

 

Все добра 

А так все норм у меня.

Спасибо Кришне и друзьям 🙂 

Да вегатарианствую сейчас только 2 раза в месяц в Экадаши.

[РИО]

Написал 15ю главу.

Очень собой горжусь.

Думал будет н5 очень понятно народу но надеюсь эту главу оценят (пусть не современники, а потомки) и когда-нибудь в Хрестоматиях по Литературе будет походить Алекса Рио 😎 Вот книга Кларнет Маши.   вот 15я глаа.

Думаю она получилась огонь

 

Глава пятнадцатая. В которой граммофон поёт правду, а цифры открывают мир

 

Расшифровка гербовой вязи на серебряном кольце кларнета оказалась не поэтическим шифром, а вопиюще прагматичной. После двух дней кропотливой работы с лупами и словарями старинных шрифтов (и трёх чайников крепчайшего кофе, заваренного бабушкой Любой на походной горелке) Артём и Степанов вывели последовательность: BGE-772-19-A4-16.

 

— Банк Готтарда и Эндера, — произнёс Степанов, откидываясь на спинку стула в номере их скромного пансиона в Санкт-Морице. — Один из старейших частных банков Швейцарии. 772 — номер хранилища. 19 — этаж или сектор. А4 — ячейка. 16 — вероятно, год, к которому относится доступ.

 

— Или код доступа, — добавил Артём, осторожно поворачивая кларнет в руках. — Смотри: если нажать определённым образом на клапаны ля-бемоль и си, они выступают ровно на 1,6 миллиметра. Это может быть комбинацией для механического замка.

 

Алиса, наблюдавшая за этим «детективным безумием» с самого утра, не выдержала:

—Давайте я просто позвоню и спрошу? Может, у них есть онлайн-запись?

Все обернулись на неё с таким выражением лица,будто она предложила открыть древний саркофаг ломом.

—Милая моя, — вздохнул граф Оболенский, поправляя свой неизменный жилет. — В банке Готтарда и Эндера нет ни онлайн-записи, ни даже телефона на ресепшн. Туда попадают только по рекомендации, в чёрном костюме и с чувством глубокой исторической ответственности. Или с ключом-артефактом. У нас есть второе.

 

Так через день вся компания — заметно поредевшая, но не сломленная (бабушка Люба наотрез отказалась оставаться «с кислым молоком в пансионе», заявив, что её предки с Суворовым Альпы шли, так уж её-то в банк сводить не слабо!) — предстала перед монументальным зданием банка на одной из узких, вымощенных булыжником улочек Цюриха.

 

Банк «Готтард и Эндер» внешне напоминал не финансовое учреждение, а дворец скромного, но очень уверенного в себе немецкого барона: тёмный гранит, узкие стрельчатые окна, массивная дубовая дверь с бронзовой ручкой в виде головы орла. Ни вывески, ни таблички. Только маленькая, едва заметная гравировка на медной пластине у двери: «Основано в 1789».

 

Их встретил сам управляющий — господин Мюллер. Человек лет шестидесяти, с лицом, высеченным из швейцарского гранита, и улыбкой, настолько вежливой, что от неё становилось холодно. Он был одет в безупречный трёхпкeтный костюм цвета древесного угля, галстук-бабочку и перчатки из белой лайки.

 

— Господа, — произнёс он безупречным, но безжизненным английским. — Документы, пожалуйста.

 

Им пришлось предъявить не только паспорта, но и кларнет. Господин Мюллер осмотрел инструмент через монокль, тщательно сверил гравировку с какой-то старой книгой учёта в кожаном переплёте, после чего кивнул.

—Следуйте за мной.

 

Они прошли через анфиладу роскошных, но пустынных залов с портретами суровых мужчин в париках, спустились на лифте, похожем на позолоченную птичью клетку, на минус девятнадцатый этаж (оказывается, «19» в шифре означало именно это!), и очутились в длинном, освещённом мягкими бра коридоре. Стены были отделаны латунными панелями, а по обеим сторонам тянулись ряды массивных стальных дверей с круглыми механическими замками — сейфовые ячейки.

 

У ячейки А4 господин Мюллер остановился.

—Комбинация?

Артём,слегка дрожащими руками (от волнения или от веса ответственности), приложил кларнет к замку. Нажал на указанные клапаны. Раздался лёгкий, но отчётливый щелчок. Затем он повернул серебряное кольцо-раструб, как рычаг, по часовой стрелке на 16 делений. Замок издал глубокий, удовлетворительный звук, похожий на зевок спящего дракона, и дверца отъехала в сторону.

 

Внутри, на бархатной подкладке, лежал… не слиток золота и не пачка векселей. Там лежала аккуратная коробка из тёмного дерева, а в ней — две граммофонные пластинки в бумажных конвертах с тиснёной надписью: «Protokoll. Weihnachten 1916. 1/2» и «2/2».

 

— Ого, — выдохнула Маша, которая всё это время шла сзади, крепко держась за мамину руку. — Они записывали это на пластинку? Как в кино!

—Граммофон Эдисона, — пояснил Степанов, осторожно беря одну из пластинок. — В то время это была передовая технология. Надёжнее бумаги, которую можно сжечь. И, как показало время, долговечнее.

 

Господин Мюллер, сохраняя ледяное спокойствие, сопроводил их в специальную прослушивательную комнату — небольшой кабинет, обшитый дубом, с кожаными креслами и… действующим граммофоном «Виктор» 1910-х годов, стоявшим на отдельном столике.

—Банк предоставляет клиентам все необходимые услуги, — сухо заметил он. — Аппарат исправен. Вам потребуется помощь?

—Справимся, — сказал Артём, чувствуя, как сердце колотится у него в груди.

 

Мюллер кивнул и удалился, оставив их одних в комнате, пропитанной запахом старой кожи, воска и тайны.

 

Первая пластинка зашипела, игла побежала по канавкам, и из раструба граммофона полились голоса. Качество было удивительно хорошим для столь древней записи. Слышалось потрескивание, фоновый шум, но голоса были различимы.

 

ЗАПИСЬ №1. 24 ДЕКАБРЯ 1916 ГОДА, 22:30.

ФОН: ТИХАЯ ФОРТЕПИАННАЯ МУЗЫКА (БАХ), ЗВОН БОКАЛОВ.

 

ГОЛОС 1 (мужской, бархатный, с британским акцентом, слегка насмешливый): «…и потому, господа, мы, «Круг Возрождения», предлагаем создать фонд в десять миллионов фунтов стерлингов. Не для войны, а для мира. Для финансирования гуманитарных миссий, поддержки прессы, которая будет писать о бессмысленности бойни, и… для точечной помощи тем политикам в наших странах, кто готов говорить о перемирии».

 

ГОЛОС 2 (мужской, низкий, с немецким акцентом, жёсткий): «Фон Штраусс, вы наивны. Мои коллеги из «Акрополя» считают, что война должна идти до победного конца. Только полное поражение противника даст нам право диктовать условия на сто лет вперёд. А ваши «гуманитарные миссии» — это вода, точащая камень. Мы предпочитаем кувалду».

 

ГОЛОС 3 (мужской, лёгкий, с французским прононсом): «Месье фон Штраусс прав в одном: экономика трещит по швам. Мои суда стоят, пути блокированы. Но «Акрополь» обещал нам после победы эксклюзивные права на все железные дороги Центральной Европы. Соблазнительно».

 

ГОЛОС 4 (женский! мягкий, с едва уловимым русским акцентом): «Князь Голицын, вы молчите. А ведь Россия – ключ. Если империя рухнет, хаос поглотит всех. «Акрополь» уже финансирует экстремистов в Петрограде – и левых, и правых. Их агенты щедро раздают деньги и оружие тем, кто кричит «Долой войну!» и «Долой царя!». Они хотят контролируемого пожара».

 

ГОЛОС 5 (мужской, глуховатый, по-русски, но с аристократической дикцией – это князь Голицын, прадед Артёма): «Я знаю, графиня Орлова. Знаю и о деньгах, идущих через Стокгольм и Цюрих на счета… определённых революционных комитетов. Знаю имена. Но сейчас важнее другое: мы, «Братство Белой Розы» (русские эмигранты за мир), создали здесь, в Швейцарии, запасной аэродром. Архив. Если всё рухнет, здесь сохранится правда. И доказательства. Эта запись – часть их».

 

ГОЛОС 1 (британец): «Прекрасная мысль. Спрятать истину в самом надёжном месте в мире – в швейцарском банке, под защитой чисел и нейтралитета. Предлагаю заложить капсулу на сто лет. Пусть наши правнуки разбираются, кто был прав».

 

Шум, смех, звон бокалов.

ГОЛОС 2 (немец, язвительно):«Мои правнуки, надеюсь, будут управлять Европой из Берлина, а не копаться в старых пластинках».

ГОЛОС 4 (графиня Орлова):«А мои, господин барон, надеюсь, будут просто жить. В мире. За что мы, собственно, и боремся».

 

Наступала пауза, слышалось только шипение пластинки. Потом голоса становились тише, словно говорящие сдвинулись ближе к фонографу.

 

ГОЛОС 5 (князь Голицын, шёпотом): «Я вложил ключ в свой старый кларнет. Тот, что сделал Бюффе. Он будет передаваться в семье. Если в России станет совсем темно, тот, у кого окажется инструмент и смелость искать правду, найдёт эту запись. И узнает, что мир в 1916-м был возможен. Что были люди, которые пытались его спасти. И что «Акрополь»… они всё ещё среди нас. Их имена… (здесь шёпот становится почти неразборчивым) …Рокфеллеры участвовали через доверенных лиц… Варбурги… некоторые из Ротшильдов колебались… А в России их агентом является банкир… (звук приглушённого выстрела или хлопка дверью на записи, затем резкий скрежет)».

 

Запись обрывалась.

 

В комнате повисла гробовая тишина. Даже бабушка Люба не произнесла ни своего коронного «ой, беда-беда». Все смотрели на шипящий раструб граммофона, как будто ожидая, что оттуда сейчас выйдут призраки прошлого.

 

— Боже правый, — первым нарушил молчание Артём. — Они всё знали. Про финансирование революции, про… всё.

—«Акрополь», — произнёс Степанов, и в его голосе впервые за всё время прозвучало не холодное любопытство, а неподдельный ужас. — Это не просто клуб богачей. Это философия. Управляемый хаос как инструмент власти. И они следуют ей до сих пор.

—А «Круг Возрождения»? — спросила Алиса. Её лицо было бледным, но глаза горели. — Что с ними?

—Они проиграли тогда, — сказал граф Оболенский, медленно раскачиваясь в кресле. — Но, судя по тому, что мир не скатился в полный ад, их идеи тоже не умерли. Баланс. Вечная дуэль.

 

Вторая пластинка оказалась ещё более взрывоопасной. На ней, помимо продолжения дискуссий, был зачитан полный список участников обеих групп с их реальными именами и титулами. И когда Степанов, вооружившись блокнотом, начал вслух зачитывать некоторые фамилии, сопоставляя их с современными политиками и медиа-магнатами, волосы вставали дыбом.

 

— …барон Фридрих фон Штраусс – основатель сталелитейного концерна. Его правнук, Маркус фон Штраусс, сейчас глава одного из крупнейших в Европе медиа-холдингов, известен жёсткой антироссийской риторикой.

—…князь Борис Голицын – ваш прадед, Артём. Его линия… прервалась в России, но боковая ветвь через сестру вышла замуж за французского дипломата. Их потомок – нынешний министр культуры Франции.

—…графиня Ольга Орлова – её внучка вышла замуж за американского нефтяного магната. Их правнук – сенатор от штата Техас, известный ястреб.

—…мистер Джонатан Смит (британец) – его потомок сейчас возглавляет крупнейший хедж-фонд в Лондоне.

—…а вот это интересно, — Степанов поднял глаза. — Русский агент «Акрополя», банкир Павел Рябушинский. Его потомки… часть семьи вернулась в Россию в 90-е. Один из них – известный банкир и член совета директоров нескольких государственных корпораций. Другой – крупный медиа-менеджер.

 

— То есть они… среди нас? — прошептала Маша. — Прямо сейчас?

—Они всегда среди нас, детка, — грустно улыбнулась бабушка Люба. — Просто одни в дорогих костюмах по телевизору говорят, а другие блины пекут. Жизнь-то она вся из таких слоёв, как пирог. Только начинка разная.

 

Когда последние звуки второй пластинки затихли в шипении, все сидели ошеломлённые. Информация была ошеломляющей, опасной и… освобождающей. Теперь они понимали правила игры, в которую были втянуты.

 

— Что будем делать с этим? — спросил Артём, глядя на коробку с пластинками.

—Копии, — немедленно ответил Степанов. — Цифровые копии высочайшего качества. И распределённое хранение. Одна копия — у Оболенского в Альпах. Вторая — у меня в сейфе, о котором не знает никто. Третья… — он посмотрел на Артёма.

—У меня, — твёрдо сказал Артём. — Но не в виде файла. В виде нот.

—?!

—Я переведу ключевые фрагменты, имена, схемы — в музыкальную партитуру. В симфонию. Кто будет подозревать, что в «Симфонии №7 «Рождественская» Артёма Волкова» зашифрованы имена тех, кто правит миром? Это будет мой… творческий отчёт.

 

Идея была настолько блестящей и безумной, что даже господин Мюллер, вернувшийся в комнату, чтобы спросить, не нужны ли ещё услуги, на мгновение утратил ледяное спокойствие и поднял бровь.

—Оригинальный подход к управлению активами, — сухо заметил он.

 

На выходе из банка, уже на залитой зимним солнцем улице, их ждал сюрприз. У подъезда, прислонившись к фонарному столбу, стоял тот самый человек в синем пуховике — Димас «Баян». Он курил, и лицо его было серьёзным.

—Всё спокойно? — сразу спросил Артём.

—Пока да. За вами следили, но не приближались. Видимо, банковская аура отпугивает. — Димас бросил окурок и раздавил его ботинком. — Но я узнал кое-что по своим каналам. Тот русский медиа-менеджер, потомок Рябушинского… он на этой неделе неожиданно улетел в Швейцарию. На «деловые переговоры». В Санкт-Мориц.

 

Лёгкая, почти весенняя прохлада внезапно показалась ледяным ветром.

—Значит, они знают, что мы здесь, — сказала Алиса. И добавила то, что думали все: — Игра продолжается.

 

Но теперь у них было нечто большее, чем страх. У них была правда. Зашипевшая, потрескавшаяся, столетняя, но — правда. И мелодия, которую ещё предстояло написать.

 

А на заднем плане, в дверях банка, задержался господин Мюллер. Он смотрел всему удаляющейся группе, потом поднял старомодный, складной телефон-раскладушку и набрал номер.

—Да, они ушли, — сказал он. — С материалами. Да, запись активирована. Нет, вмешательства не требовалось. Протокол «Белая Роза» выполнен. Архив передан законным наследникам. — Он помолчал, выслушивая что-то. Потом его гранитное лицо смягчилось едва заметной, почти человеческой улыбкой. — Согласен. Иногда самые прочные сейфы — не стальные, а сердечные. «Готтард и Эндер» закрывает дело №772-19-А4-16. Хорошего дня.

 

Он сложил телефон, поправил бабочку и исчез в тёмном проёме двери, которая беззвучно закрылась за ним, снова превратив дворец в неприступную крепость молчания и чисел. Но семена правды уже были унесены ветром. И им предстояло дать всходы в самой неожиданной почве.

 

[РИО]

Заработал фото хостинг ))

Теперь попрет книга 😎

 

Цитата

Глава шестнадцатая. В котором правда становится искусством, а история обретает голос

Павильон киностудии «Мосфильм» №7 больше походил на изящный парижский салон начала века, чем на место съёмок. Сводчатые потолки, стилизованные под лепнину, шёлковые обои с золотым узором, настоящий камин (правда, с электрическими поленьями), тяжёлые бархатные портьеры. Всё пахло свежей краской, старинным деревом и кофе — ароматами творчества и больших денег.

Именно здесь, на макете виллы «Эдельвейс», проходили съёмки ключевой сцены исторического детектива «Симфония Молчания» (рабочее название — «Кларнет Маши»). В центре площадки, за массивным ореховым столом, сидели актёры в безупречных костюмах 1916 года. Барон фон Штраусс (звезда немецкого театра) поправлял монокль. Князь Голицын (российский актёр с аристократической выправкой) задумчиво перебирал бумаги. Графиня Орлова (известная французская актриса русского происхождения) смотрела в окно на нарисованный альпийский пейзаж. Искали нужный ракурс, свет, настроение.

А за мониторами, в кресле режиссёра, сидел сам Андрей Павлович Рябушинский. Потомок того самого банкира, правнук Павла Павловича Рябушинского. Лет сорока пяти, с умным, усталым лицом, коротко стриженными седеющими волосами и внимательными, чуть насмешливыми глазами. Он был одет не как голливудский продюсер, а просто и элегантно: тёмный джемпер, коричневые брюки, на шее — шарф с тонким рисунком. И только дорогие, но незаметные часы на запястье говорили о его статусе.

Именно он, получив через графа Оболенского известия о находке в Швейцарии, инициировал два грандиозных проекта. Первый — анимационный сериал «Ну, Новый Год, погоди!» по мотивам первых одиннадцати глав, где Волк, Заяц и Баба Яга путешествовали по мирам. Второй — этот самый исторический детектив, основанный на реальных событиях, скрытых в кларнете.

Именно он пригласил Машу, Алису и Артёма на съёмочную площадку — как консультантов и… почётных гостей.

Маша, в новом синем платье с белым воротничком (купленном специально для этой поездки в Москву), сидела рядом с мамой и смотрела на магию кинопроизводства широко раскрытыми глазами. Ей казалось, что она попала внутрь ожившей восковой фигуры из того самого граммофонного шипения. Вот актриса, играющая графиню Орлову, произносит свою реплику с тем самым лёгким русским акцентом, который они слышали на записи. Вот «барон» хмурится, точно так же, как его предок сто лет назад.

— Снято! Отлично! — крикнул Рябушинский, и его голос, тихий, но очень внятный, на мгновение заглушил гул площадки. — Перерыв пятнадцать минут.

Он подошёл к гостям. Улыбка его была не дежурно-гостевой, а тёплой, даже облегчённой.
—Артём Сергеевич, Алиса, Мария… наконец-то. Я вас так ждал. Спасибо, что привезли… эту историю. Мою историю.

Они прошли в его рабочий кабинет прямо на студии — комнату, заваленную сценариями, раскадровками и… старыми семейными альбомами. На стене висели фотографии: бородатый купец-старообрядец (основатель династии), его сыновья в строгих сюртуках, красивая женщина в бальном платье начала XX века — та самая графиня Орлова, урождённая Рябушинская. Андрей Павлович показал на неё пальцем.
—Моя прапрабабка, Елена, в замужестве Орлова. Она была связующим звеном между «Кругом Возрождения» в Европе и нашими промышленниками в России. После революции её следы теряются где-то в Париже. Но её брат, мой прямой предок Павел, остался. Был банкиром, спонсировал искусство, пытался… — он вздохнул, — влиять на политику. Связывался и с «Акрополем», и с большевиками — хотел купить безопасность для семьи и бизнеса. Не получилось. В 1918-м он бежал через Крым. Восстановить состояние удалось только его внуку, моему отцу, уже в 90-е. И вот теперь я здесь. Снимаю кино о том, как мои предки пытались остановить войну и… сами в ней утонули.

Он пригласил их к большому столу, где уже был накрыт лёгкий обед. Пока они ели салат и домашние пирожки (бабушка Люба, оставшаяся в гостинице, прислала с ними целую корзину, заявив, что «на чужих харчах сыт не будешь»), Рябушинский рассказывал.

Он говорил не как скучный историк, а как увлечённый рассказчик, иногда вставляя шутки.
—Вот представьте: зима 1916-го. Швейцария. На вилле сидят аристократы и толстосумы, пьют коньяк и решают судьбы мира. А в это время в Цюрихе, в крохотной квартирке на Шпигельгассе, 14, сидит другой эмигрант — Владимир Ильич Ленин. Он знает про переговоры? Конечно, знает! У него свои источники в немецком Генштабе (которые, кстати, его и финансируют, чтобы он Россию вывел из войны). И он в ярости. Потому что если мир заключат буржуи, то его революция никому не будет нужна! И он пишет свои «Апрельские тезисы», где клеймит «империалистическую бойню» и призывает к миру… но только через революцию. «Акрополь» ему в этом невольно помогает: им выгодна дестабилизация России. Деньги текут рекой. А «Круг Возрождения» в панике: они видят, что Ленин может всё испортить. И графиня Орлова посылает в Петроград шифровку своему брату: «Убеди царя, нужны немедленные реформы и сепаратный мир, иначе будет поздно». Но телеграмму перехватывают. И кому? Агентам той самой немецкой разведки, которая курирует Ленина! Замкнутый круг, детектив плачет!

Маша слушала, затаив дыхание. Это была не сухая история из учебника, а живая, запутанная, почти сказочная интрига, где её прадед и эта красивая дама с фотографии были героями.

— А в окопах, — продолжал Рябушинский, — в это время солдаты замерзают, воют от тоски и не понимают, за что воюют. В Америке президент Вильсон ещё только думает вступать в войну, а банкиры с Уолл-стрит уже подсчитывают будущие прибыли от военных заказов. Вся планета — как огромный оркестр, где каждый играет свою партию, а дирижёров несколько, и они друг с другом дерутся дирижёрскими палочками!

Артём улыбнулся. Ему нравилась эта метафора.
—И наш кларнет, — сказал он, — оказался партитурой для самой тихой, но самой важной партии. Партии тех, кто хотел остановить музыку смерти.

— Именно! — воскликнул Рябушинский. — И вы знаете, я не просто снимаю кино. Я снимаю… послание. Потомкам тех, кто был в «Круге». И предостережение потомкам «Акрополя». Мир устал от их игр. Правда имеет свойство всплывать. Даже через сто лет. И иногда в виде сказки про волка и зайца, — он подмигнул Маше.

Потом он повёл их в соседний павильон, где шли съёмки мультфильма. Там царила совсем другая атмосфера — весёлая, яркая, полная смеха. На огромных экранах аниматоры оживляли знакомые сцены: Волка в сырной шапке в торговом центре, погоню на пуховике, ледяной замок. Маша ахнула, увидев, как её собственное лицо (немного стилизованное) появляется на раскадровке девочки в розовой куртке.
—Это я?!
—Это ты, наша муза, — улыбнулся Рябушинский. — Без твоей истории не было бы ничего. Ты связала два мира — сказочный и реальный. И показала, что самое сильное оружие — не магия, а доброта и дружба. Это сейчас важнее всего.

Вечером, когда съёмки закончились, они сидели в уютной гримёрке Рябушинского, пили чай из настоящего самовара («семейная реликвия, чудом уцелела», — пояснил он) и разговаривали по душам.

И тут Андрей Павлович стал серьёзным.
—Я, конечно, в поле зрения. И «Акрополя», и… некоторых наших доморощенных «ястребов», которые тоже любят управляемый хаос. Мои проекты — это не просто развлечение. Это мой щит и мой меч. Пока я снимаю кино про тайны прошлого, мне сложнее молчать в настоящем. А мультфильм… кто станет всерьёз преследовать создателя детской сказки? Хотя, — он горько усмехнулся, — история знает примеры.

— Но вы не одни, — тихо сказал Артём. — Есть «Белая Роза». Оболенские. Мы.
—Знаю. И это главное. Потомки «тайной канцелярии» не исчезли. Они среди нас. Архивариусы, учителя, музыканты, инженеры… Те, кто помнит и хранит. Иногда достаточно просто знать, что ты не один. Что за твоей спиной — не просто стена, а целая цепь поколений, которые передавали эстафету правды. Как этот кларнет.

Он взял со стола красивую коробку и протянул Маше.
—Это тебе. Не реликвия. Копия. Но сделанная лучшими мастерами. Чтобы ты помнила, что твоя история — теперь часть большой истории. И что у каждой девочки в розовой куртке может оказаться своя тайна, своя мелодия и своя миссия — делать мир чуточку добрее.

В коробке лежал миниатюрный кларнет-кулон из серебра, точная копия того самого, Бёма. Он сверкал в свете лампы.

Маша взяла его в руки. Он был тёплым и очень лёгким.
—Спасибо, — прошептала она. — Я буду его беречь.
—И играть, — добавил Артём. — Мы ещё не всё расшифровали. В музыке, которую я пишу, спрятаны не только имена. Там есть и надежда. И я научу тебя её играть.

Провожая их к машине, Рябушинский стоял на ступенях павильона, закутавшись в пальто. За его спиной горели окна студии, где оживали призраки прошлого и рождались сказки будущего.
—До встречи на премьере! — крикнул он им вслед. — И берегите себя. Наша симфония ещё не дописана. Самое интересное — в финале.

 

 

Изменено 27 декабря 2025 пользователем РИО (история изменений)

[РИО]

Крутая глава получилась ))

 

Цитата

Глава двадцать первая. В котором роскошь не греет, а предки не отпускают

Машину следующую «экскурсию» организовал Александр. На сей раз не на минивэне, а на старом, но безупречно отреставрированном Rolls-Royce Silver Wraith цвета слоновой кости. «Это не понты, — сухо объяснил он, когда машина бесшумно тронулась. — Это часть образа. В «Акрополе» считают, что тот, кто может позволить себе анахронизм, обладает настоящей властью. Новое богатство покупает «ламборгини». Старые деньги — катят на этом».

Их путь лежал за город, в сторону Карельского перешейка. Сосновые леса, замелькавшие за окном, постепенно сменились высоким каменным забором, а затем распахнулись кованые ворота с абстрактным символом, напоминавшим одновременно стилизованную букву «А» и горную вершину.

Фамильное поместье Степановых, ныне «Резиденция Акрополь-Север», возникло перед Машей не как замок из сказки, а как монолит современной архитектуры, вписанный в старый ландшафт. Основное здание представляло собой протяженную горизонтальную конструкцию из темного стекла и полированного бетона, нависавшую над обрывом с видом на Финский залив. Оно напоминало скорее штаб-квартиру транснациональной корпорации, чем жилой дом. Но по бокам, как часовые, стояли две древние каменные башни, оставшиеся от шведской усадьбы XVIII века. Этот контраст — стекло и камень, будущее и прошлое — был красноречивее любых слов.

Внутри царила стерильная, идеальная тишина, нарушаемая лишь почти неслышным гулом климат-контроля и переливчатым пением воды в японском фонтане в центре атриума. Пол был выложен гигантскими плитами черного мрамора, в котором, как в зеркале, отражались лучи низкого зимнего солнца, падающие сквозь панорамное остекление.

Александр провел Машу по залам. Он был одет просто — темные шерстяные брюки и тонкий свитер цвета графита, подчеркивавший его спортивную фигуру. Его движения были экономичны, а голос — ровным, экскурсовода в музее собственной жизни.

— Это не дом, — сказал он, глядя на абстрактную статую из титана в центре гостиной. — Это машина для жизни. И для принятия решений. Здесь прошло мое детство. Вместо сказок на ночь мне читали отчеты фондового рынка и биографии Наполеона. Вместо игрушек давали собирать сложные пазлы геополитических карт.

Он показал ей «игровую» — комнату с гигантским интерактивным глобусом, проецирующим в реальном времени финансовые потоки, военные конфликты и тренды социальных сетей. Показал библиотеку, где среди трудов по квантовой механике и макроэкономике стояли единственные три художественные книги — «Так говорил Заратустра», «Государь» Макиавелли и «Атлант расправил плечи».

— Я с детства знал, что принадлежу к тем, кто должен управлять этим миром, — продолжал Александр, останавливаясь перед портретом сурового мужчины в мундире — своего прапрадеда. — Меня учили, что эмоции — слабость. Привязанности — уязвимость. Любовь… — он сделал небольшую паузу, — …неэффективное распределение ресурсов.

Они вышли на террасу, с которой открывался захватывающий вид на лед, начинающий сковывать залив. Александр облокотился на холодные перила из нержавеющей стали.

— Мои предки, те самые, что были в Швейцарии в 1916-м… Они были из «Акрополя» того времени. «Ястребами», как их назвали в стенограмме. Они считали, что мир, построенный на компромиссе, — это мир слабых. Что только через огонь и сталь можно выковать что-то по-настоящему великое. Они сорвали те переговоры. Думали, что правы.

Он замолчал, и в его обычно бесстрастных глазах мелькнула тень.
—Мой дед, уже в конце жизни, говорил, что это была величайшая ошибка. Что если бы тогда удалось договориться, не было бы многих бед XX века. Но «Акрополь» не любит признавать ошибки. Он их… ассимилирует. Делает частью своей истории, частью своего мифа о необходимости жесткой руки. И продолжает дело. Сегодня «Акрополь» — это не тайное общество в плащах. Это алгоритмы хедж-фондов, медиа-холдинги, лоббистские группы, фабрики мысли. Они действительно во многом управляют миром. Строят города, запускают ракеты, побеждают болезни, создают технологии, которые меняют жизнь. В этом их сила и… их правота.

— Но? — тихо спросила Маша, чувствуя, что за этим холодным перечислением скрывается буря.

— Но, — он резко выдохнул, и пар от его дыхания заклубился в морозном воздухе. — Это не приносит счастья. Ни им, ни… ни мне. Контролируя всё, ты перестаешь чему-либо радоваться. Новый миллиард? Цифра в отчете. Новая технология? Инструмент для следующего шага. Я вырос среди всего этого. У меня было всё, о чем можно мечтать. И ничего, что можно было бы полюбить по-настоящему.

Он повернулся к ней, и его лицо в холодном свете выглядело усталым и очень молодым одновременно.
—Девушки, которые окружали меня… они были как эти идеальные интерьеры. Красивые, дорогие, безупречные. И пустые. Они видели титул, состояние, связи. Они играли в любовь, как в покер, рассчитывая выигрыш. Я их называл не «подругами», а… «стратегическими активами». Смешно и грустно.

Маша слушала, завороженная. Она видела перед собой не уверенного в себе наследника тайной империи, а очень одинокого молодого человека, запертого в золотой клетке собственной судьбы.

— А «Возрождение»? — спросила она, чтобы нарушить тягостную паузу.

Александр усмехнулся, но без злобы.
—Наивные романтики. Они живут в прошлом, как в музее. Их идеалы прекрасны, как фрески в Сикстинской капелле. И так же оторваны от реальности. Мир не вернется к каретам и рукописным письмам. Их аристократизм — это поза, игра в благородство, пока мир горит. «Тайная канцелярия»… мудрые кроты. Копаются в пыли, думая, что истина спрятана там. Они правы, но их правда никому не нужна, кроме них самих. Они — память мира, которая никого ничему не учит.

Он снова посмотрел на залив, на темнеющий лед.
—А я… я иногда думаю о простых вещах. О том, что было бы, если бы я родился в обычной семье. Ходил в обычную школу. Переживал из-за оценок, а не из-за падения индекса Доу-Джонса. Иногда я езжу в город, переодеваюсь, и просто иду по улицам. Смотрю, как люди живут. Помогаю, если могу. Без отчета, без стратегии. Просто потому, что могу. Это… дает почву под ногами. Как тот принц с востока, который бросил дворец, чтобы понять, почему люди страдают. Только я свой дворец бросить не могу. Он во мне.

Он рассказал, как в шестнадцать лет тайно от отца профинансировал ремонт в детском хосписе. Как в восемнадцать, используя связи «Акрополя», но в обход его правил, помог остановить вырубку старого парка. Как сейчас через подставные фонды поддерживает приюты для животных и музыкальные школы в глубинке.

— Я хочу, чтобы «Акрополь» не только брал, но и отдавал. Чтобы власть была не для контроля, а для помощи. Чтобы технологии служили не только прибыли, но и душе. Но это… ересь с точки зрения старой гвардии. Мой отец, Иван Львович, считает такие мысли слабостью.

Они вернулись внутрь, в небольшую, уютную комнату с камином, которую Александр называл своей «кельей». Здесь не было высоких технологий — только книги, простой деревянный стол и несколько фотографий. На одной из них был запечатлен сам Александр лет десяти, стоящий с грустным видом у того же камина в костюмчике с бантом, в то время как на заднем плане взрослые обсуждали что-то за столом, уставленным графиками.

— Вот тогда я и понял, — сказал он, глядя на фото. — Что я здесь чужой. Что их мир — не мой. Что величие, построенное на чужих ошибках и чужой крови, — не величие вовсе. Это просто большая, хорошо отлаженная машина по производству… пустоты.

Маша смотрела на него. На его опущенные плечи, на тонкие морщинки у глаз, которые выдавали усталость не от дел, а от тяжести выбора. В этот момент он не был ни агентом, ни наследником. Он был просто Сашей, который потерялся в лабиринте собственной судьбы.

Не думая, она подошла и осторожно положила руку ему на рукав свитера. Материал был мягким и теплым.
—Тебе не обязательно быть одним из них, — тихо сказала она. — Даже если ты живешь в этом… стеклянном замке. Ты можешь просто быть собой. Тем, кто помогает хосписам и спасает парки. Может, твоя миссия — не управлять миром, а… делать его чуточку добрее изнутри этой машины.

Александр вздрогнул от прикосновения. Он медленно поднял на нее глаза. В них было что-то новое — не холодный расчет, не привычная маска, а удивление и какая-то болезненная надежда.
—А ты не боишься, что я… что это всё игра? Что я просто отрабатываю новую стратегию «сближения»? — его голос звучал хрипло.

Маша задумалась, а потом покачала головой, и на ее губах появилась легкая, понимающая улыбка.
—Нет. Потому что про падающий индекс Доу-Джонса так не говорят. И про пустые интерьеры — тоже. А про того восточного принца… тем более.

Он смотрел на нее, и в тишине комнаты, нарушаемой только потрескиванием поленьев, что-то незримое и хрупкое, натянутое между ними с того самого бала, казалось, наконец коснулось земли. Не рухнуло, а мягко опустилось, превратившись из опасной тайны в возможность. Возможность быть просто двумя людьми, один из которых очень устал, а другой — искренне пожалел.

— Спасибо, — прошептал Александр, и это было самое искреннее, что Маша слышала от него. Не «благодарю», а именно «спасибо». — За то, что не испугалась. И за то, что… пожалела. Меня давно никто не жалел. Считалось, что мне это не нужно.

— Всем иногда нужно, — просто сказала Маша, убирая руку. — Даже наследникам тайных империй.

Он кивнул, и в уголках его губ дрогнуло подобие улыбки — не привычной светской, а настоящей, усталой и облегченной. За окном совсем стемнело, и стеклянный замок «Акрополя» засверкал в ночи, как космический корабль, готовый к старту. Но здесь, в маленькой комнате с камином, было по-человечески тепло. И это, возможно, была самая большая победа за весь день.

 

[РИО]

Думаю хватит исторических детективов и шпионских историй.

Попробуем что-то попроще 🙂 

Цитата

Глава двадцать третья. В котором появляется Рио, а гены Остапа Бендера дают о себе знать

Торговый центр «Мечта» за неделю после новогодних праздников казался опустевшей конфетной обёрткой — яркой, но пустой внутри. Гирлянды мигали уже как-то устало, скидочные стикеры на витринах отклеивались по краям, а от былого волшебного хаоса не осталось и следа. Только в небольшом кафе «У самовара» на третьем этаже всё ещё пахло корицей, мёдом и чем-то неуловимо домашним.

Маша сидела за столиком у окна, смотрела на чашку с остывающим какао и в сотый раз прокручивала в голове альпийские события. Образы ледяного дворца, серьёзного лица отца, холодных глаз Степанова и девушек в масках смешивались в тревожный калейдоскоп. Ей хотелось поговорить с кем-то, но с Александром она почти не виделась после возвращения — он был погружён в свои расследования, а мама… с мамой были теперь свои, новые, сложные темы.

— Добавить сахарку, зайка?

Голос прозвучал прямо над ухом — жизнерадостный, с лёгкой хрипотцой и совершенно неуместным в этой тишине задором. Маша вздрогнула и подняла голову.

Перед ней стоял парень. Лет девятнадцати, не больше. Ростом чуть выше её, в небрежно-стильной дублёнке поверх клетчатой рубашки, с нарочито сдвинутой на затылок чёрной вязаной шапкой. У него было открытое, веснушчатое лицо, озорные карие глаза и улыбка такая широкая, будто он только что выиграл джекпот. В руках он держал небольшой, аккуратно упакованный в крафтовую бумагу свёрток.

— Простите, я вас напугал? — спросил он без тени смущения. — Я новенький, работаю тут, в «Мечте». Доставкой. И одновременно — знатоком прекрасного. А вы, я смотрю, человек с грустью в глазах и пустой чашкой. Это непорядок.

Он не дожидался приглашения, ловко пододвинул соседний стул и уселся. Движения у него были резкие, немного угловатые, но полные какой-то обезоруживающей уверенности.

— Я — Алёша. Но все зовут Рио. Потому что душа требует яркости, а Шепетовка, откуда я родом, — это, знаете, больше про капусту и размеренность. А я — про комбинации.

Маша уставилась на него, не зная, как реагировать. Она была не в настроении для чужих знакомств.

— Извините, я не…

— Не надо извиняться! — Рио махнул рукой. — Я сам всё понял. Вы — музыкант. У вас в руках мозоли от кларнета, я вижу. А в глазах — нота ля-минор, что означает «мир несправедлив, но какао ещё можно спасти». Я пошлю сигнал бармену!

Он обернулся и сделал такой сложный и выразительный жест пальцами, будто отдавал тайный масонский знак. Официантка за стойкой, девушка с фиолетовыми волосами, вздохнула и кивнула.

— Эльвира меня понимает, — с удовлетворением констатировал Рио. — Мы с ней на одной волне. Вы скоро получите свежее какао с маршмеллоу. За мой счёт. Как инвестиция в хорошее настроение.

— Зачем? — наконец выдавила Маша.

— Вопрос философский! — Рио приложил руку к груди. — Зачем солнце светит? Зачем птицы поют? Зачем великий комбинатор Остап Бендер нёс бремя двенадцати стульев? Чтобы мир стал ярче, интереснее и… чтобы в нём было больше справедливости. В моём случае — справедливости по отношению к прекрасной девушке, сидящей в одиночестве.

Маша почувствовала, что её щёки начинают розоветь. От смущения или от раздражения — она и сама не знала.

— Я вас не знаю. И мне не нужны…

— Знакомства? Помощь? Внимание? — Рио закончил за неё фразу. — Всё правильно. Незнакомым людям доверять нельзя. Но я же не совсем незнакомый! Я — Рио из Шепетовки. Мой дед лично знал человека, который видел, как Ипполит Матвеевич Воробьянинов ел мороженое. Это почти родство. А главное — у меня для вас есть вещь.

Он с торжествующим видом положил на стол свёрток.

— Это не взятка. Это акт восстановления гармонии. Откройте.

Маша, повинуясь какому-то гипнотическому воздействию его уверенности, медленно развернула бумагу. Внутри лежал чехол для кларнета. Но не обычный, чёрный и скучный. Он был сделан из плотной ткани цвета тёмного индиго, расшитой серебряными нитями в виде летящих снежинок и мелких нот. Молния — матовая, серебристая. Внутри — мягчайший флис и несколько кармашков для трости, мундштука и салфеток. Работа была явно ручной, очень качественной и невероятно красивой.

Маша замерла, рассматривая подарок. Это было именно то, о чём она мечтала, но даже не решалась искать.

— Откуда… — начала она.

— Шепетовка — город талантов, — важно заявил Рио. — Моя тётя Таня — гений швейной машинки. Я описал ей ваш образ — девочка-зима, девочка-музыка, девочка с тайной. Она всё поняла с полуслова. Материалы, кстати, экологичные. И заряжены на удачу. Я сам прошептал над ними заговор. На основе трудов великого Остапа.

Маша невольно улыбнулась. Его наглость была такой искренней, такой лишённой злого умысла, что сопротивляться было невозможно.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Он прекрасный. Но я не могу просто так…

— Можете! — перебил её Рио. — Можете принять дар от потомка великого комбинатора. Я, кстати, всерьёз считаю, что у нас в роду течёт капля его крови. По материнской линии. Отсюда и тяга к прекрасному, и умение находить нестандартные ходы, и… понимание женского сердца. Хотя с последним, — он на мгновение приуныл, — пока теория опережает практику. В Шепетовке девушек моего масштаба не оценили. Поэтому я здесь. В Санкт-Петербурге. Ищу свою Эллочку-людоедку. В хорошем смысле!

В это время принесли новое какао, с высокой шапкой взбитых сливок и тремя зефирками на палочке. Рио удовлетворённо кивнул.

— Видите? Мир уже становится лучше. И знаете что, Мария?

— Откуда вы знаете моё имя? — насторожилась Маша.

— Эльвира — не только бариста, но и информационный узел, — без тени смущения ответил Рио. — А я — человек, умеющий задавать правильные вопросы. Итак, Мария. Я предлагаю вам сделку. Вы принимаете этот чехол. А я получаю право… иногда приходить сюда и пить какао за соседним столиком. Без назойливости. Просто как фоновая музыка к вашим размышлениям. Если, конечно, тема ваших размышлений не требует абсолютной тишины. В этом случае я буду изображать немую статую. У меня получается.

Он вдруг замер, приняв театральную позу задумчивого греческого мыслителя, устремив взгляд вдаль. Получилось настолько нелепо и смешно, что Маша рассмеялась. Искренне, впервые за несколько дней.

Рио «ожил» и смотрел на неё с таким восторгом, будто она только что совершила невозможное.

— Вот! Видите? Моя миссия уже выполнена на десять процентов. Грусть отступила. Теперь осталось только… ну, покорить ваше сердство. Не сразу, конечно. Плавно. С чувством, с толком, с расстановкой. Как писал великий Остап: «Лёд тронулся, господа присяжные заседатели!»

Он поднял воображаемый бокал из-за какао.

Маша качала головой, но улыбка не сходила с её лица. Этот странный парень был как глоток свежего, немного безумного воздуха после тяжёлых альпийских тайн.

— Вы совершенно невыносимы, — сказала она, но в голосе не было злости.

— Это комплимент для Бендера! — заявил Рио. — А теперь, поскольку первое свидание (условно) подходит к концу, я должен удалиться. Меня ждёт доставка трёх пицц «Четыре сыра» в офис на Литейном. Дело чести. Но перед уходом — один стратегический вопрос.

Он наклонился через стол, понизив голос до конспиративного шёпота.

— Ваша тайна. Та, что прячется за глазами. Она связана с тем самым ледяным цирком, который был тут на Новый год? С волком в сыре и летающей бабушкой?

Маша почувствовала, как кровь отливает от лица. Она отшатнулась.

— Что?.. Как вы?..

— Спокойно, — Рио поднял руки, как бы сдаваясь. — Я не шпион. Я — наблюдатель. И потомок великого комбинатора. А комбинатор, как известно, чувствует конъюнктуру. Я тогда работал грузчиком на разгрузке ёлок. Видел многое. И видел вас. В самый эпицентре. Потом вы исчезли, а потом появились снова — с такой глубиной во взгляде, которая бывает только у тех, кто побывал по ту сторону реальности. Я сделал выводы. И… заинтересовался ещё больше.

Он встал, поправил дублёнку.

— Не бойтесь. Ваши секреты при вас. Я лишь хочу сказать: если вам понадобится человек, который умеет находить нестандартные выходы из стандартных тупиков… который верит в чудеса, потому что сам немного чудо… то вы знаете, где меня найти. Я тут, в «Мечте». Развожу какао, пиццу и надежду.

И, сделав на прощание такой залихватский кивок, будто сбрасывал невидимую шляпу, он развернулся и засеменил к выходу, оставив Машу с прекрасным чехлом, тёплым какао и ощущением, что мир, несмотря на все свои опасности и тайны, всё ещё умеет преподносить совершенно неожиданные и очень странные подарки.

А через окно кафе она увидела, как он вскакивает на электрический самокат, предназначенный для доставки, надевает наушники и уносится в поток огней вечернего города — маленький, самоуверенный и невероятно живой островок в холодном питерском море. Потомок великого комбинатора. Рио из Шепетовки.

 

[РИО]

Цитата

Глава двадцать шестая. Подземный собор «Сопротивления»

Приказы, которые Маша и Рио отправляли через взломанные каналы, начали приносить странные плоды. В офисах «Акрополя» на Мясницкой действительно выстроилась очередь за «методичками по искренности». Заместитель начальника охраны, суровый мужчина с бычьей шеей, два часа честно пытался измерить «коэффициент отражения лжи» в зеркале секретаря, пока та не вызвала психолога.

На складе «Возрождения» под Петербургом прошла внеплановая раздача ручек. На каждой было выгравировано: «Мысли глобально, действуй локально, пиши разборчиво». Сотрудники, недоумевая, взяли сувениры, а начальник склада отправил запрос в Москву: «Это часть новой программы мотивации? Требуется разъяснение». Ответ из центра был лаконичным: «Приказ подтверждён. Выполняйте».

— Они не привыкли сомневаться, — объяснил Рио, наблюдая за отчётами во внутренней сети. — В их мире приказ — это закон. Если он пришёл по правильному каналу, значит, «там наверху» виднее. Это и сила их системы, и её главная слабость.

Именно эту слабость решило использовать движение, о котором Рио наконец рассказал Маше. Они называли себя просто — «Сопротивление». Не громкое, не пафосное. Тихое, как щелчок выключателя в тёмной комнате.

— Я не просто парень из Шепетовки, — сказал Рио, когда они ехали на электричке за город. — Я… связной. «Сопротивление» давно ищет способ встроиться в системы «Акрополя» и «Возрождения». Не чтобы разрушить. Чтобы перенаправить. Наши хакеры месяцами бились над их защитой. А ты и твой кларнет… вы стали тем самым ключом, который открыл дверь. Спасибо.

Он говорил это без обычной бравады, серьезно.

Базой «Сопротивления» оказался не заброшенный завод, а… отреставрированная подземная часть старинной усадьбы под Петербургом. Вход был через часовню-усыпальницу. Рио провёл рукой по резному камню, нажал на скрытый механизм, и часть стены с бесшумным гулом отъехала в сторону, открывая лифт из матового стекла.

— Добро пожаловать в «Подземный собор», — сказал он.

Лифт плавно понёс их вниз, и Маша замерла от изумления.

Перед ней открылось пространство, напоминающее одновременно научную лабораторию, библиотеку и… уютную гостиную. Помещение было вырублено в скале, но стены отделали светлым деревом и стеклом. Повсюду — зелёные растения под специальными лампами, создающими иллюзию солнечного света. Сводчатый потолок высотой в несколько этажей был покрыт светящейся картой мира в реальном времени — золотые и красные точки отмечали операции «Акрополя» и «Возрождения».

В центре зала стоял круглый стол из тёмного дуба, вокруг него — не офисные кресла, а диваны и кресла-мешки. На стенах — не экраны с графиками, а картины современных художников и старинные географические карты. Воздух пахнет кофе, деревом и озоном.

Люди здесь были такими же неоднородными, как и обстановка. За одним из терминалов сидела девушка лет двадцати пяти с розовыми волосами, собранными в два пучка, в оверсайз-свитере и в огромных наушниках. Она что-то быстро печатала, а на её мониторе танцевали строки кода. Это была Лиза — лучший кибер-аналитик.

У книжной полки стоял мужчина лет сорока, Марк, бывший физик-ядерщик. В очках в тонкой оправе, в клетчатой рубашке, он с умным, усталым лицом изучал толстый фолиант по квантовой механике. Рядом, собирая сложный механизм из деталей, похожих на детали дронов, копошился парень лет двадцати, Даня, гений инженерии, который мог собрать что угодно из чего угодно.

А у камина (да, здесь был самый настоящий камин с живым огнём) сидела женщина, с которой, казалось, сошла обложка журнала. Виктория. Лет тридцати, с идеальной стрижкой каре и в безупречном чёрном водолазке. Её глаза, цвета морского льда, изучающе скользнули по Маше.

— Рио привёл нам ключ. В прямом и переносном смысле, — её голос был низким, бархатным. — Добро пожаловать, Мария.

Виктория оказалась одним из лидеров. Вторым был пожилой мужчина по имени Георгий Сергеевич, бывший дипломат с мудрыми глазами и неизменной трубкой в руках (которую он никогда не закуривал). Он излучал спокойствие и глубинную, нерушимую уверенность.

— «Сопротивление» — не армия, — объяснил он Маше за чаем. — Мы — сеть. Нас объединяет не идеология, а простой принцип: мир не должен принадлежать ни горстке циников, ни кучке лицемеров. Мы не хотим власти. Мы хотим… балансира. Рычага, который можно нажать, когда кто-то начинает слишком сильно тянуть одеяло на себя.

Они сотрудничали с «Белой Розой». Идеалистки-хакерши предоставляли «Сопротивлению» добытые компроматы, а те, в свою очередь, делились аналитикой и ресурсами. Как сказала Виктория: «У нас общие враги и общие интересы. Они выносят сор из изб, а мы следим, чтобы избы не рухнули на головы невинных».

Одной из главных операций, которую планировало «Сопротивление», была «Камертон». Цель — не уничтожить, а перепрограммировать часть вышек «Акрополя» (тех самых, что транслировали «Тихий Гул»). Не чтобы внушать страх, а чтобы… транслировать обратное. Короткие, едва уловимые импульсы спокойствия, собранные из записей природных звуков — шума леса, пения птиц, морского прибоя. Микро-противоядие от массовой тревоги.

— Мы не можем отключить их оружие, — объяснял Марк. — Но мы можем подменить патроны на конфетти. Пусть думают, что стреляют, а на самом деле — устраивают карнавал.

Но внутри самого «Сопротивления» тоже кипели невидимые страсти. Виктория и её сторонники (в основном молодые оперативники, вроде Лизы и Дани) считали, что нужно действовать активнее, использовать полученный доступ для прямого вмешательства. Георгий Сергеевич и «старая гвардия» призывали к осторожности, к точечным, выверенным воздействиям, чтобы не раскрыть себя и не спровоцировать войну.

— Мы балансируем на лезвии, — сказал как-то Георгий Сергеевич на совещании, его спокойный голос звучал в тишине зала. — Одна ошибка — и «Акрополь» начнёт охоту на нас, а «Возрождение» использует как предлог для ужесточения контроля. Мы должны быть тенью, а не молотом.

— Но тень бессильна, если не отбрасывается от огня! — парировала Виктория, её ледяные глаза горели. — У нас теперь есть рычаги. Надо пользоваться. Люди внизу, — она кивнула на карту, — не нуждаются в нашей осторожности. Им нужна защита. Сейчас.

На этом фоне Маша и Рио стали невольным символом нового пути. Они — не осторожные стратеги и не ярые революционеры. Они — смелые, немного наивные, действующие по наитию и с улыбкой. Их «операция с ручками» стала легендой. Молодые бойцы, уставшие от бесконечной конспирации, смотрели на них с надеждой.

Как-то вечером Даня, чиня дрон, сказал Рио:
—Вы с Машкой — как свежий ветер. Мы тут годами в подполье сидим, схемы чертим, а вы взяли и просто… накнопкали. И сработало! Может, и правда, всё проще?

А Лиза, протягивая Маше кружку какао, улыбнулась:
—Мне нравится твой стиль. Без пафоса. В «Белой Розе» многие о вас говорят. Особенно девчонки. Говорят, наконец-то появились герои, на которых не тошнит смотреть — не супермены в трико, а живые люди, которые шутят и носят смешные шапки.

Маша чувствовала это растущее ожидание, этот немой вопрос в глазах многих: «А что, если возглавите вы?».

Однажды ночью, когда в зале остались только они вдвоем, Рио спросил, глядя на мерцающую карту мира:
—Страшно? Что от нас ждут чего-то… большого?
—Страшно, — честно ответила Маша. — Но когда видишь этих людей… Марка, который бросил карьеру, чтобы здесь паять схемы. Лизу, которая могла бы зарабатывать миллионы в Кремниевой долине. Они верят во что-то. Во что-то хорошее. И нам выпал шанс… не подвести их. Или не обмануть.

Рио молча взял её руку. Это был не романтический жест, а жест товарищества, союза.
—Тогда давайте не подведём. И не обманем. По-бендеровски — с азартом, но с честью. Согласна, капитан?
—Согласна, — улыбнулась Маша. — Только капитан — это громко. Пусть буду… первая скрипка. А ты — непредсказуемый ударник.

И в этом подземном соборе, где решались судьбы мира, они стояли, держась за руки, двое совсем молодых людей против целых невидимых империй. И чувствовали не груз ответственности, а странную, окрыляющую лёгкость. Потому что их оружием были не пушки, а смех, не коды, а мелодии, и не власть, а простая, ясная мысль: даже самое тёмное подземелье можно превратить в дом, если зажечь в нём правильный свет. А они как раз научились управлять светом.

Помаленьку книжка про Акрополь, Альянс Возрождение, Белую Розу развивается.

 

Добро пожаловать на базу "Сопротивления".

 

 

[РИО]

Сопротивление держит оборону.

Началась движуха 😀

Цитата

Глава двадцать седьмая. Фестиваль у последней черты

Мозговой штурм в «Подземном соборе» длился всю ночь. За круглым дубовым столом спорили, жестикулировали, рисовали схемы на умных стеклянных поверхностях. Воздух гудел от идей.

Лиза (позывной «Пикси»), не снимая наушников, выдвинула самый радикальный план:
—Давайте перепрограммируем их вышки окончательно! Не просто на шум прибоя, а на передачу когерентных мыслей. Создадим сетевой интеллект — «Сознание толпы» в хорошем смысле. Чтобы люди сами, коллективно, находили решения, а не ждали указаний сверху!

Марк (позывной «Профессор») покачал седой головой:
—Опасная игра, Лиза. Кто гарантирует, что это «сознание» не станет новым тираном? Лучше укреплять базы, создавать оборонительный периметр. Как сказал Сунь-цзы: «Победоносная армия сначала обеспечивает себе непобедимость, и только потом ищет возможности разбить противника».

Даня (позывной «Гаечка»), вертя в руках модифицированный дрон, фыркнул:
—А давайте просто наслаждаться моментом! У нас есть доступ ко всем их системам! Можно заказать пиццу во все штаб-квартиры «Акрополя» одновременно! Или устроить им танцевальный флэшмоб по всем корпоративным чатам! Пусть знают, что мы тут не только серьёзными делами заняты.

Все засмеялись, напряжение немного спало. Именно тогда Рио (неофициальный позывной «Бендер») выдвинул свою, гениальную в своей простоте, идею.

— А что, если мы не будем ни перепрограммировать мозги, ни прятаться, ни троллить? Что, если мы… позовём всех? Не в подполье. На праздник.

Он вывел на общий экран данные из архивов Тайной Канцелярии. Списки агентов «Акрополя», «Возрождения», даже самой Канцелярии. Рядом с некоторыми именами стояли пометки психологов: «Проявляет сомнения в методах», «Испытывает когнитивный диссонанс», «Возможен вербовочный потенциал».

— Видите? Их сотни. Они не монолиты. Они люди, которых загнали в системы. Давайте дадим им шанс выйти. Но не на скучном собрании. На… фестивале. Открытый воздух, музыка, свобода. Место, где можно наконец сказать то, что думаешь.

Идея зажгла всех. Название родилось мгновенно — «Фестиваль Последней Надежды». Место выбрали символичное: заброшенный целлюлозно-бумажный комбинат «Красный Октябрь» в Выборгском районе, на самой границе. Гигантские кирпичные корпуса, поросшие мхом, пустыри, уходящие к лесу и скалистому финскому заливу. Место заброшенное, но с инфраструктурой — дороги, водокачка, даже старая железнодорожная ветка.

Подготовка кипела три недели. Даня и его команда («Цех») превращали завод в крепость-праздник. На крышах установили маскировочные сети и посты наблюдения с лазерными дальномерами. В огромном главном цеху смонтировали сцену и звук мощностью, от которой дрожали стёкла. По периметру выросли баррикады из спрессованных тюков макулатуры (ирония судьбы!) и укреплённых морскими контейнерами. В подвалах обустроили бункер-командный центр с бронированными дверями и своей скважиной.

Оружие у «Сопротивления» было нестандартным. Не автоматы, а «Шипователи» — модифицированные пейнтбольные маркеры, стреляющие сгустками проводящего геля, который намертво замыкал электронику дронов и приборов ночного видения. «Гарпуны» — компактные катапульты, метавшие крючья с альпинистскими верёвками для обездвиживания техники. И главное — «Камертоны», портативные генераторы, создававшие локальные поля, «глушившие» психоакустические воздействия вышек «Акрополя». Внешне они выглядели как большие колонки для ретровейв-музыки.

Люди «Сопротивления» были пёстрой, но сплочённой армией. Виктория (позывной «Сова») командовала обороной. В день штурма она сменила водолазку на практичный чёрный тактический комбинезон, но её стрижка оставалась безупречной. Георгий Сергеевич («Патриарх») оставался в бункере, координируя действия, его спокойный голос по радио вселял уверенность. Лиза («Пикси») в ярком розовом балахоне и с планшетом бегала между баррикадами, взламывая каналы связи противника и подсовывая им в эфир запись мурлыкающего кота. Марк («Профессор») в очках и заляпанном кислотой халате налаживал «Камертоны», ворча на «неэлегантность инженерных решений».

Атмосфера на фестивале, до начала атаки, была электрической. На сцене играла неизвестная, но гениальная группа «Эхо Бункеров». Под ритмы электронной музыки, смешанной с живыми скрипкой и, конечно, кларнетом Маши, люди собирались в кружки. Агент «Возрождения» под псевдонимом «Феникс» (молодой аналитик с печальными глазами) говорил о том, как его организация, начав с благотворительности, скатилась к тотальному контролю. Оперативник «Акрополя» с позывным «Вепрь» (коренастый мужчина со шрамом на щеке) хрипло делился: «Нам говорили — мы обеспечиваем безопасность. А я десять лет следил за диссидентами, которые всего лишь хотели чистой воды в своём городе. Что за безопасность я обеспечивал?»

Их слушали. К ним присоединялись. Люди, годами молчавшие в системах, находили здесь голос. И сторонников у «Сопротивления» становилось больше.

Атака началась на рассвете второго дня, когда многие спали в палатках. Со стороны леса, без предупреждения, вышли три колонны.

«Акрополь» прислал ударную группу «Молот». Их командир — Кирилл Волков (позывной «Бастион»), бывший спецназовец, перешедший на службу к «ястребам». Высокий, бритоголовый, в матовой чёрной броне нового поколения, которая гасила тепловое излучение. Его люди двигались чётко, используя дроны-разведчики «Стриж». Их оружие — «Глушители», излучатели, вызывающие временный паралич нервной системы.

«Возрождение» действовало тоньше. Их группа «Садовники» под руководством Алины Смирновой (позывной «Флора») — женщина в белом тактическом костюме, с лицом, не выражающим эмоций. Её бойцы использовали «Усыпители» — генераторы ультразвука, вызывающие непреодолимую сонливость, и дроны с распылителями усыпляющего газа под видом «гуманитарной помощи».

Первая атака была стремительной. «Молот» попытался проломить западную баррикаду. Зазвучали хлопки «Шипователей», зашипел гель на броне. Рио, укрывшись за контейнером, ловко выстрелил из «Гарпуна» — трос опутал ноги передового бойца «Акрополя», тот рухнул. Рядом с Машей упал молодой парень из «Сопротивления», Антон («Сорвиголова»), поражённый «Глушителем» — его тело скрутила судорога.

— Прикрыть Антона! — крикнула Маша, и Даня с товарищем оттащили парня в укрытие.

«Садовники» тем временем пытались обойти с востока, через старые очистные сооружения. Но Лиза вовремя взломала их канал связи и запустила в эфир оглушительно громкую какофонию из тяжёлого металла и детского смеха. Дезориентированные бойцы замешкались.

В самый разгар боя произошёл курьёз. Один из перепрограммированных «Сопротивлением» дронов-наблюдателей «Акрополя», которому дали кличку «Пчела», вместо того чтобы вести разведку, внезапно спикировал на командира «Молота» и, жужжа, стал кружить вокруг его головы, упорно пытаясь сесть ему на лысину. «Бастион» отбивался от назойливого аппарата, что выглядело одновременно нелепо и снижало боевой дух его отряда.

— Моя доработка! — крикнул откуда-то сверху Даня, прячась на крыше. — Добавил алгоритм поиска самой блестящей поверхности!

Были и те, кто не выдержал. Максим (позывной «Тихий»), бывший архивариус Тайной Канцелярии, в панике бросил свой пост у «Камертона» и побежал к задним воротам, намереваясь сдаться. Его остановила Виктория. Не оружием. Взглядом.

— Ты хочешь вернуться туда, где твои сомнения — это диагноз, а не повод для разговора? — спросила она ледяным тоном. — Беги. Но знай, что там тебя уже не ждут. Ты для них — брак. А здесь ты хотя бы человек.

Максим замер, потом, сдавленно всхлипнув, вернулся к аппарату.

Перелом наступил, когда Рио, рискуя, под огнём добрался до главного усилителя на сцене. Он включил его на полную мощность и крикнул в микрофон:

— Эй, «Молот»! «Садовники»! Вы слышите? Вам не стыдно? Вас послали давить фестиваль! ФЕСТИВАЛЬ, Карл! Где музыка и люди говорят! Разве ради этого вы шли в свои конторы? Чтобы быть дворниками, подметающими инакомыслие?

Его слова, усиленные в сотни раз, гремели над полем боя. И случилось невероятное. Один из бойцов «Акрополя», молодой парень (позже выяснилось, позывной «Рубин»), резко опустил своё «глушащее» ружьё. Затем ещё один. Они огляделись, увидели не «врагов», а таких же, как они, испуганных, уставших, но живых людей. Агент «Возрождения» «Флора» приказала отступить, её бесстрастное лицо впервые выразило раздражение. «Бастион» рявкнул команду на отход — атака захлебнулась.

Враги отступили в лес, оставив несколько обездвиженных техникой и пару пленных, которые уже не горели желанием воевать.

Наступила тихая, напряжённая передышка. Собирали раненых. Антона откачивали, его судороги постепенно проходили. У Рио была содрана кожа на ладони — поскользнулся, падая за укрытие. Маша, дрожащими руками, перевязывала ему рану бинтом из аптечки.

— Страшно было? — спросил он тихо.
—Ещё как, — призналась она. — Но когда ты начал орать в микрофон… я чуть не рассмеялась. Это было так по-нашему.
—Сунь-цзы, кстати, тоже ценил нестандартные ходы, — ухмыльнулся Рио. — «Война — это путь обмана». А мы просто обманули их ожидания серьёзного боя. Устроили психологическую атаку с помощью стыда и саунд-системы.

Они сидели у потухшего костра, прислонившись спиной к холодному кирпичу. Над заброшенным заводом поднималось багровое зарево — горел подбитый генератор «Акрополя». Было тихо, и в этой тишине чувствовалась не победа, а передышка. Короткая, драгоценная.

Виктория подошла к ним, вытирая сажу со щеки.

— Они вернутся. И не с такими силами. «Бастион» не простит унижения. «Флора» доложит о нашем потенциале. Следующая атака будет на уничтожение.

— Пусть приходят, — устало, но твёрдо сказал Георгий Сергеевич, присоединившись к ним. Его трубка, как всегда, была не зажжена. — Теперь мы знаем, что можем стоять. И мы не одни. — Он кивнул в сторону бывших агентов «Акрополя», которые теперь помогали укреплять баррикады.

Маша посмотрела на Рио, на его перевязанную руку, на его улыбку, которая не сходила с лица даже сейчас. Она взяла его здоровую ладонь в свою. Это было простым, ясным жестом. Не романтическим признанием, а подтверждением союза. Мы вместе. Что бы ни было.

Внизу, в освещённом цеху, кто-то снова завёл генератор. Потухшие гирлянды мигнули и загорелись. Кто-то осторожно включил музыку — негромкую, умиротворяющую мелодию. Фестиваль не закончился. Он просто сменил форму. Из праздника надежды он превратился в крепость надежды. А крепость, как известно, тем крепче, чем больше в её стенах живых сердец, а не просто камней. И сердца здесь бились ровно, громко и начисто.

 

[РИО]

Сопротивление уходит в подпольную сеть "Шахерезада".

Цитата

Глава двадцать восьмая. Сказки для взрослых

Война, даже маленькая и смешная, требовала огромных ресурсов. После боя на заводе стало ясно: в открытое противостояние с махинами «Акрополя» и «Возрождения» «Сопротивление» не потянет. Нужна была не крепость, а… тень. Невидимая, всепроникающая сеть.

— Мы уходим в подполье, — заявила Виктория на совете. — Но не в бункеры. В город. В самую его суть.

Идея родилась у Рио и Лизы одновременно. Рио, изучая компромат на финансы противников, нашёл сотни легальных, но «спящих» счетов, переводы по которым давно никто не проверял.

— Можно аккуратно, по чуть-чуть, — объяснял он, — перенаправлять средства. Не красть. Арендовать. Открывать на них… места для встреч.

— А я знаю, как их оформить, — подключилась Лиза, её розовые пучки радостно подрагивали. — Закрытые клубы. Членские. Доступ — только по рекомендации. Такие уже есть в Питере — антикафе, где платят за время, а не за кофе. Мы сделаем нечто подобное, но с секретом внутри.

Так родился проект «Шахерезада».

Первое заведение открылось в самом центре Петербурга, в старинном доходном доме на набережной Фонтанки. Снаружи — неприметная дверь с бронзовой табличкой в виде восточного орнамента. Внутри — мир уюта и тайн. Полы устланы персидскими коврами, стены затянуты тёмно-бордовым бархатом, свет дают старинные лампы с абажурами и тысячи крошечных гирлянд. Вместо стульев — груды подушек, низкие диваны, гамаки. В воздухе пахнет сандалом, дорогим кофе и свежей выпечкой.

Здесь работали те, кто перешёл на сторону «Сопротивления». Арина (бывшая агент «Белой Розы» с позывным «Каллиопа») теперь была хозяйкой клуба. В платье в пол и с татуировкой лисы на запястье, она встречала гостей с загадочной улыбкой. «Рубин», бывший боец «Молота», служил вышиной и охраной, его мощная фигура в элегантном пиджаке внушала спокойствие.

«Шахерезада» быстро стала легендой в определённых кругах. Сюда приходили не для того, чтобы кричать и танцевать. Здесь шептались.

Одна из таких встреч произошла в дальнем, полукруглом алькове. Арина пригласила своего старого знакомого — Арсения, молодого, но уже влиятельного владельца сети IT-компаний. Он был известен своим интересом к современному искусству и… осторожным недовольством политикой одного из банков, тесно связанного с «Акрополем».

— Здесь говорят только правду, Арсений, — тихо сказала Арина, наливая ему кофе в фарфоровую чашку. — Или не говорят ничего. Здесь тебя услышат, но не осудят. И запомнят, но не используют против тебя.

Арсений, оглядывая уютную комнату, спросил:

— А кто стоит за этим? Кто платит по счетам?

— Люди, которые верят, что бизнес должен быть не только прибыльным, но и… чистым, — ответил «Рубин», появившись как тень. — И что у влияния должна быть совесть. Мы предлагаем альянс. Не публичный. Тихий. Вы финансируете наши… культурные инициативы. А мы обеспечиваем вам безопасную среду для переговоров, доступ к нестандартной аналитике по рынкам и, если потребуется, мягкую защиту от недобросовестной конкуренции. Мы не воюем. Мы создаём зону, где войны не нужны.

Идея оказалась заразительной. Бизнесменам, уставшим от давления и шантажа, понравилась мысль о «клубе взаимной защиты». Молодым политикам и чиновникам, которые хотели что-то изменить, но боялись, — предложили площадку для диалога без протоколов.

Сеть «Шахерезад» стала расти как грибница. Петербург, Москва, Екатеринбург, Казань. А потом и за границей — в Стамбуле, Праге, Тбилиси. Везде был узнаваемый стиль: уют, конфиденциальность, безупречный сервис. И везде работали свои «Шехерезады» — бывшие агентши «Белой Розы», которые мастерски создавали атмосферу доверия и приглашали в клуб нужных людей.

Для молодёжи открыли отдельный формат — «Шехерезада. Next». Это были светлые лофты с настольными играми, приставками, музыкальными инструментами и бесплатным Wi-Fi. Вход — по рекомендации от члена «Сопротивления» или после прохождения простого, но хитроумного теста на смекалку и доброту (его разработала Лиза). Здесь собирались не для тайных сделок, а для общения. Обсуждали музыку, кино, проектировали социальные акции, учились программированию на бесплатных мастер-классах от «Профессора». Сюда гости могли прийти, скрыв лица под стильными масками-полумасками, послушать живую музыку и просто побыть среди своих.

Финансы текли рекой. «Шахерезады» сами себя окупали (членские взносы, плата за время), но львиная доля прибыли незаметно уходила в фонд «Сопротивления». На эти деньги закупалось оборудование, организовывались легальные благотворительные проекты, оплачивалась учёба талантливых студентов.

Маша и Рио, наблюдая за этим из своего нового, максимально скрытого убежища (маленькой студии на окраине с видом на промзону), испытывали смешанные чувства.

— Мы создали монстра, — как-то сказал Рио, листая отчёты о новых открытиях. — Он живёт своей жизнью. Мы уже не управляем им. Мы его… вдохновили.

— Может, это и правильно, — ответила Маша, глядя, как за окном зажигаются огни. — Идея выросла из нас, но теперь она принадлежит всем. Мы посеяли семя, а оно пустило корни само. Главное, чтобы дерево росло в нужную сторону.

Пока в «Шахерезадах» шептались, смеялись и заключали союзы, в штаб-квартирах врагов царило раздражение.

«Акрополь» созвал экстренное совещание. Кирилл Волков («Бастион») бил кулаком по столу:

— Это не клуб! Это фронт! Они вербуют наших же партнёров! Подрывают экономическую базу! Надо давить! Жёстко!

Но его оппонент, прагматичный финансист, возражал:

— И стать главной новостью? «Корпорация нападает на антикафе»? Это дискредитирует нас в глазах тех, кого мы хотим контролировать. Они действуют умнее. Они стали… модными. С ними сейчас ассоциируются «свобода», «будущее». Мы не можем атаковать мем.

«Возрождение» действовало тоньше. Алина Смирнова («Флора») отправила в «Шахерезады» своих людей под прикрытием — молодых психологов и коучей. Их задача была не взрывать, а изучать. Но «Шахерезады» имели свою иммунную систему. Тех, кто начинал задавать слишком много вопросов или пытался записать разговор на диктофон, мягко, но неумолимо выводили из игры. 

Выгнанные теряли не только доступ в клуб. Они теряли доверие всего круга. О них переставали говорить. Их переставали приглашать на важные неформальные встречи. В мире влияния это было страшнее любого физического наказания.

Тайная Канцелярия собирала досье. У них были фотографии входящих и выходящих, расшифровки некоторых разговоров (сделанные через направленные микрофоны с соседних зданий). Но они не могли понять главного: где здесь центр? Кто отдаёт приказы? Сеть была децентрализована. Каждая «Шахерезада» была автономной ячейкой, связанной с другими лишь общими принципами и каналами защищённой связи. Поймать такое было всё равно что пытаться поймать руками дым.

А в самих «Шахерезадах» продолжали твориться маленькие чудеса. В московском филиале молодой программист, финансируемый через клуб, разработал приложение для безопасного обмена сообщениями, которое теперь использовали сами члены «Сопротивления». В екатеринбургском «Next» группа подростков организовала флешмоб по очистки городского пруда, который осветили все местные СМИ, даже не подозревая, кто стоит за инициативой.

И, конечно, здесь рождались романтические истории. В питерской «Шахерезаде» познакомились молодая пианистка (тайно писавшая музыку для «Сопротивления») и архитектор, уставший строить безликие бизнес-центры. Их первым свиданием стал дуэт на рояле в дальнем зале. В казанском филиале дочь крупного промышленника, которую прочили в невесты сыну партнёра по «Акрополю», встретила простого учителя истории из «Next». Они ушли вместе, оставив своих охранников в полном недоумении.

«Шахерезада» стала не просто клубом. Она стала символом. Символом того, что даже в самом жёстком, прагматичном мире всегда есть место для уюта, доверия и тихой, непоказной доброты. И что сопротивление злу не всегда должно быть с оружием в руках. Иногда достаточно просто открыть дверь в комнату, где тепло, вкусно пахнет и где тебя ждут. И где говорят шёпотом, потому что самые важные слова не терпят крика.Глава двадцать восьмая. Сказки для взрослых и клуб для молодых

Война, даже маленькая и смешная, требовала огромных ресурсов. После боя на заводе стало ясно: в открытое противостояние с махинами «Акрополя» и «Возрождения» «Сопротивление» не потянет. Нужна была не крепость, а… тень. Невидимая, всепроникающая сеть.

— Мы уходим в подполье, — заявила Виктория на совете. — Но не в бункеры. В город. В самую его суть.

Идея родилась у Рио и Лизы одновременно. Рио, изучая компромат на финансы противников, нашёл сотни легальных, но «спящих» счетов, переводы по которым давно никто не проверял.

— Можно аккуратно, по чуть-чуть, — объяснял он, — перенаправлять средства. Не красть. Арендовать. Открывать на них… места для встреч.

— А я знаю, как их оформить, — подключилась Лиза, её розовые пучки радостно подрагивали. — Закрытые клубы. Членские. Доступ — только по рекомендации. Такие уже есть в Питере — антикафе, где платят за время, а не за кофе. Мы сделаем нечто подобное, но с секретом внутри.

Так родился проект «Шахерезада».

Первое заведение открылось в самом центре Петербурга, в старинном доходном доме на набережной Фонтанки. Снаружи — неприметная дверь с бронзовой табличкой в виде восточного орнамента. Внутри — мир уюта и тайн. Полы устланы персидскими коврами, стены затянуты тёмно-бордовым бархатом, свет дают старинные лампы с абажурами и тысячи крошечных гирлянд. Вместо стульев — груды подушек, низкие диваны, гамаки. В воздухе пахнет сандалом, дорогим кофе и свежей выпечкой.

Здесь работали те, кто перешёл на сторону «Сопротивления». Арина (бывшая агент «Белой Розы» с позывным «Каллиопа») теперь была хозяйкой клуба. В платье в пол и с татуировкой лисы на запястье, она встречала гостей с загадочной улыбкой. «Рубин», бывший боец «Молота», служил вышиной и охраной, его мощная фигура в элегантном пиджаке внушала спокойствие.

«Шахерезада» быстро стала легендой в определённых кругах. Сюда приходили не для того, чтобы кричать и танцевать. Здесь шептались.

Одна из таких встреч произошла в дальнем, полукруглом алькове. Арина пригласила своего старого знакомого — Арсения, молодого, но уже влиятельного владельца сети IT-компаний. Он был известен своим интересом к современному искусству и… осторожным недовольством политикой одного из банков, тесно связанного с «Акрополем».

— Здесь говорят только правду, Арсений, — тихо сказала Арина, наливая ему кофе в фарфоровую чашку. — Или не говорят ничего. Здесь тебя услышат, но не осудят. И запомнят, но не используют против тебя.

Арсений, оглядывая уютную комнату, спросил:

— А кто стоит за этим? Кто платит по счетам?

— Люди, которые верят, что бизнес должен быть не только прибыльным, но и… чистым, — ответил «Рубин», появившись как тень. — И что у влияния должна быть совесть. Мы предлагаем альянс. Не публичный. Тихий. Вы финансируете наши… культурные инициативы. А мы обеспечиваем вам безопасную среду для переговоров, доступ к нестандартной аналитике по рынкам и, если потребуется, мягкую защиту от недобросовестной конкуренции. Мы не воюем. Мы создаём зону, где войны не нужны.

Идея оказалась заразительной. Бизнесменам, уставшим от давления и шантажа, понравилась мысль о «клубе взаимной защиты». Молодым политикам и чиновникам, которые хотели что-то изменить, но боялись, — предложили площадку для диалога без протоколов.

Сеть «Шахерезад» стала расти как грибница. Петербург, Москва, Екатеринбург, Казань. А потом и за границей — в Стамбуле, Праге, Тбилиси. Везде был узнаваемый стиль: уют, конфиденциальность, безупречный сервис. И везде работали свои «Шехерезады» — бывшие агентши «Белой Розы», которые мастерски создавали атмосферу доверия и приглашали в клуб нужных людей.

Для молодёжи 16-18 лет открыли отдельный формат — «Шехерезада. Next». Это были светлые лофты с настольными играми, приставками, музыкальными инструментами и бесплатным Wi-Fi. Вход — по рекомендации от члена «Сопротивления» или после прохождения простого, но хитроумного теста на смекалку и доброту (его разработала Лиза). Здесь собирались не для тайных сделок, а для общения. Обсуждали музыку, кино, проектировали социальные акции, учились программированию на бесплатных мастер-классах от «Профессора». Сюда Маша и Рио могли прийти, скрыв лица под стильными масками-полумасками, послушать живую музыку и просто побыть среди своих.

Финансы текли рекой. «Шахерезады» сами себя окупали (членские взносы, плата за время), но львиная доля прибыли незаметно уходила в фонд «Сопротивления». На эти деньги закупалось оборудование, организовывались легальные благотворительные проекты, оплачивалась учёба талантливых студентов.

Маша и Рио, наблюдая за этим из своего нового, максимально скрытого убежища (маленькой студии на окраине с видом на промзону), испытывали смешанные чувства.

— Мы создали монстра, — как-то сказал Рио, листая отчёты о новых открытиях. — Он живёт своей жизнью. Мы уже не управляем им. Мы его… вдохновили.

— Может, это и правильно, — ответила Маша, глядя, как за окном зажигаются огни. — Идея выросла из нас, но теперь она принадлежит всем. Мы посеяли семя, а оно пустило корни само. Главное, чтобы дерево росло в нужную сторону.

Пока в «Шахерезадах» шептались, смеялись и заключали союзы, в штаб-квартирах врагов царило раздражение.

«Акрополь» созвал экстренное совещание. Кирилл Волков («Бастион») бил кулаком по столу:

— Это не клуб! Это фронт! Они вербуют наших же партнёров! Подрывают экономическую базу! Надо давить! Жёстко!

Но его оппонент, прагматичный финансист, возражал:

— И стать главной новостью? «Корпорация нападает на антикафе»? Это дискредитирует нас в глазах тех, кого мы хотим контролировать. Они действуют умнее. Они стали… модными. С ними сейчас ассоциируются «свобода», «будущее». Мы не можем атаковать мем.

«Возрождение» действовало тоньше. Алина Смирнова («Флора») отправила в «Шахерезады» своих людей под прикрытием — молодых психологов и коучей. Их задача была не взрывать, а изучать. Но «Шахерезады» имели свою иммунную систему. Тех, кто начинал задавать слишком много вопросов или пытался записать разговор на диктофон, мягко, но неумолимо выводили из игры. Им говорили: «Кажется, наша атмосфера вам не подходит. Мы вернём ваш членский взнос. И, пожалуйста, не возвращайтесь. Секрет этого места — в его честности. А вы её нарушили».

Выгнанные теряли не только доступ в клуб. Они теряли доверие всего круга. О них переставали говорить. Их переставали приглашать на важные неформальные встречи. В мире влияния это было страшнее любого физического наказания.

Тайная Канцелярия собирала досье. У них были фотографии входящих и выходящих, расшифровки некоторых разговоров (сделанные через направленные микрофоны с соседних зданий). Но они не могли понять главного: где здесь центр? Кто отдаёт приказы? Сеть была децентрализована. Каждая «Шахерезада» была автономной ячейкой, связанной с другими лишь общими принципами и каналами защищённой связи. Поймать такое было всё равно что пытаться поймать руками дым.

А в самих «Шахерезадах» продолжали твориться маленькие чудеса. В московском филиале молодой программист, финансируемый через клуб, разработал приложение для безопасного обмена сообщениями, которое теперь использовали сами члены «Сопротивления». В екатеринбургском «Next» группа подростков организовала флешмоб по очистки городского пруда, который осветили все местные СМИ, даже не подозревая, кто стоит за инициативой.

И, конечно, здесь рождались романтические истории. В питерской «Шахерезаде» познакомились молодая пианистка (тайно писавшая музыку для «Сопротивления») и архитектор, уставший строить безликие бизнес-центры. Их первым свиданием стал дуэт на рояле в дальнем зале. В казанском филиале дочь крупного промышленника, которую прочили в невесты сыну партнёра по «Акрополю», встретила простого учителя истории из «Next». Они ушли вместе, оставив своих охранников в полном недоумении.